Онлайн книга «Не выпускайте чудовищ из шкафа»
|
Он висел тут же, и ноги едва касались перевернутого стула. Руки… руки холодны. И сам холоден. Стало быть, мертв уже пару часов как. Ночью? Или когда? Бекшеева скажет точнее. Я остановилась. И развернулась к твари. — Бекшеева найди, – сказала ей. – Помнишь? – Сформулировать образ довольно легко. – Он должен дома быть. Или в участке… и… сейчас. На столе графин на подносе. Стаканы. И листы бумаги. Много листов. Мой набор. Выходит, пользовался? Вот пользовался бы и дальше, а он… Записка. «Я устал». Два слова. Устал он, засранец! А кто не устал?! Я? Или вон остальные… Это же не повод. Не повод. Злость иррациональна. И на записку я смотрю едва ли не с ненавистью. Не прикасаюсь, но осторожно вытягиваю лист бумаги из середины стопки. Вот так. Трогать улики неразумно. И незаконно. Но я обмакиваю перо в чернила. Записка в три слова. Бекшеев поймет. А остальных… звать? Придется. Заодно и посмотрим. Говорят, особо упорные духи способны покарать убийцу. А Ник-Ник и живым-то был… Хотелось снять его, но… — Прости. – Я осторожно коснулась холодной руки. – Проклятье… как ты это допустил? Ник-Ник ничего не ответил. А я тихо вышла. Кухонька здесь крохотная, с печью и земляным полом. Правда, плита тоже есть, и камни заряжены полностью, но какая-то она слишком уж чистая. Да и в целом… Чисто. Ни пыли. Ни паутины. Как будто Ник-Ник здесь и не жил на самом-то деле. Но он жил. Вон, над печкой, на шторке, носки постиранные висят. Разные. И оба – штопаные. Ну да, Ник-Ник бережлив до скупости. Но… я потрогала носки. Сухие. Пахнут едва заметно хозяйственным мылом. И вот тоже странно. Ладно, порядок. Может, вспомнил, что у Барского нашли, вот и прибрался. Но… носки стирать зачем? Хотя я ведь не верю, что он сам. Ни на мгновение. Холодильника в доме не было, зато в кладовой обнаружилась вчерашняя бутылка кефира. Не вскрытая, к слову. Зачем ему кефир, если он вешаться собрался? Не с его скупостью. Крупы в банках. Кусок сала, завернутый в тряпицу. И тоже явно недавно куплен, вон, даже куска отрезать не успел. Не сам он. «Я виноват». Конечно виноват. Позволить себя убить… О тазик я едва не споткнулась, маленький, он почти полностью спрятался под полкой. А в нем – вода. И белье, замоченное с хозяйственным мылом. Тут же терка, на которой это мыло терли. И сам кусок. От него едва ли четверть осталась. Я двумя пальцами вытащила мокрые штаны и понюхала. Нет, плесенью не пахнет. И на ощупь нет той осклизлости, которая появляется со временем. Стало быть, замочили все не так давно. Не собирался он вешаться. Письма я нашла на кухне. В серой коробке, украшенной бумажными цветочками. Цветочки были старыми и успели обтрепаться, но, судя по виду, обращались с коробкой весьма бережно. Хотя и засунули глубоко на печь. А вот письма… Целая стопка. Конверты запечатаны. И адреса написаны. На некоторых выцвели до синевы, а другие – свежие. С письмами меня Бекшеев и застал. Сидящей на земляном полу, обложившейся этими конвертами. — Он их не отправлял, – пробормотала, глянув снизу вверх. И почему-то отчаянно хотелось плакать. – Он их писал, но ни одного не отправил. А еще вот… Квитанции лежали сбоку, тоже перехваченные банковской резинкой. — Что это? — Переводы. Он почти все деньги переводил, которые получал. Разные детские дома… дома инвалидов. Госпитали. |