Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 145 – Екатерина Насута

А мы его считали жадным.

И за это тоже стыдно. И… плакать уже не хочется. Не осталось слез.

— Он не сам, – сказала я, поднимаясь. – Не сам он.

И Бекшеев ответил:

— Верю.

Ник-Ника снимали вчетвером. Тихоня пришел вместе с Бекшеевым, а вот откуда Сапожник появился, понятия не имею. Но появился. Сел в уголочке с папкой своей, с листами, и принялся строчить.

Почерк у него отличный.

Бекшеев диктует.

Тоже отлично получается.

И… я почувствовала, что еще немного, и сорвусь. Что все это… что и вправду слишком личное.

А на улице дождь. После бурь случается. Идет, зыбкий, серый и холодный, теперь зарядил на несколько дней. И я просто стою, слушаю, как шелестит он по крыше, как разбивается о камни, стучит, жалуется будто бы.

— …Ничего-то ты не понимаешь… – Ник-Ник всегда приносил еду с собой, завернутые в газету ломти хлеба, сало и чеснок.

Или лук. Летом – зеленый, пером, а зимой и такой, ломтиками порезанный. Иногда вместо хлеба был батон, толстые ломти с кусками масла.

Но от угощения не отказывался.

Как же…

Я уперлась лбом в стену.

Думай.

Это не случайность. Ник-Ник что-то видел? Нет, молчать бы не стал, особенно если это Барского касается. Он никогда бы не упустил случая Барину подгадить.

Да и что он видел.

Или… письма?

Все знали о его навязчивом желании найти богатую вдову и уехать к ней, в счастливую семейную жизнь. Он ведь только об этом и говорил.

Трепло трусливое.

— Зима? – Бекшеев выглянул и поморщился, а потом поднял воротник очередного неуместного пальтеца. – Может, домой иди?

— Я думаю.

— Там тоже можно думать. И отдохнуть тебе не мешает.

— А тебе?

— И мне, – вполне миролюбиво произнес он.

— Ник-Ник не сам.

— Уверен, что не сам. Уж больно все это вовремя. – Бекшеев стряхнул воду с волос. – Да и кандидатура, если подумать, отличная… еще бы он письма забрал. Тот, кто его… почему не забрал?

— Не нашел? – Коробка ведь стояла на печке. Я ее сама не сразу обнаружила. – Серьезный осмотр устраивать не рискнул, – предположила я. – Да и… ведь, если захотеть, можно решить, что далеко не все письма были не отправлены. Что имелись и другие.

— Возможно. К слову, они и вправду могли быть. В теории, – поправился Бекшеев и, поглядев на меня, сказал: – Иди домой. И если можно, загляни к нам? Матушка собиралась к Яжинским отправиться, может, даже уже. Но если вдруг вернулась, то пусть сюда заглянет. А если нет, то тело я к нам отправлю.

— Мертвецкая на дому?

Дурная шутка.

Но и жизнь такая.

— Будем надеяться, что… хуже не будет, – как-то он это без особой уверенности произнес. – Все равно смысла торчать тут нет. Я с Сомовым поговорил. И оказывается, что дело вовсе не в том, что жила истощилась.

Отвлекает.

И переключает. И я знаю эти гребаные уловки, но сейчас с радостью готова в них вцепиться. Только не выходит… кто из них?

Тихоня, снимавший Ник-Ника бережно, осторожно, будто мертвецу может что-то повредить.

Сапожник с его планшеткой и манерой забиваться в углы? И оттуда смотреть…

Кто?

Или Молчун? Где он, к слову…

— Молчун, – я перебила Бекшеева, – где он?

— Не вернулся. – Тихоня выбрался из дома и подставил вытянутые руки дождю. Голос его почти растворялся в шелесте. – Утром должен был заступить, но нет. Может, просто не успел. Думал на обратном пароме пойти, а тут буря.