Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 108 – Екатерина Насута

— Ладно, – соглашаться было легко.

А потом та женщина принесла какую-то шубу, с виду древнюю, которую накинула на Зиму. И поглядела на Бекшеева уже другим, внимательным взглядом.

— Баню затопила, – сказала она. А говорит почти без акцента, разве что некоторые звуки получаются чуть более жесткими. – Иди. Помойся.

— Я… дождусь. Потом.

Уговаривать не стали.

А вот Тихоня кивнул.

— Я тогда пойду. Ополоснусь. А то… ненавижу холод.

И ушел.

Потом, правда, вернулся, и, кажется, довольно быстро. А с ним – и матушка, которая поглядела хмуро, так, что совесть мигом очнулась.

Но промолчала. Матушка.

Потом, дома она выскажется. А сейчас…

— Иди. – Тихоня развернул Бекшеева. А ведь силен. И… умений у него хватит. Шею свернуть. Но зачем? Чего ради? – Все равно толку тут стоять?

Сейчас голос его звучал еще тише, хотя, казалось бы, куда. И рукой Тихоня держался за горло. Надо бы матушку попросить. Пусть глянет.

Потом.

Она, опустившись на толстое ватное одеяло, которое разостлали поверх циновки, склонилась над телами. Женщины. И собаки. Собаки и… и если приглядеться, то видно, что эти двое сплелись воедино, срослись тончайшими нитями силы.

Живы ли…

Живы.

И выживут. Если не думать о плохом, то оно и не случится. Есть такая примета. А ему, кажется, только за приметы и прятаться.

Очнулся Бекшеев уже в бане, где его раздевали. Темно. Окон нет, а лампочка под потолком едва-едва светит. Нить в стеклянной колбе подмигивает, того и гляди рассыплется.

— Я сам. – Бекшеев перехватил чьи-то руки, пытавшиеся расстегнуть мелкие пуговички на рубашке. – Спасибо, но дальше я сам.

В темноте она казалась почти красивой, эта женщина с круглым лицом. И кивнула. Отступилась. Указала на дверь.

— Не горячо. Горячо тебе нельзя. Но согреться надо. Слабый.

Это да, слабый.

Стыдно.

Перед ней вот. Перед собой.

— Иди, – попросил Бекшеев.

И она ушла. А вот в парилке пара не было, камни только-только начали раскаляться, и от печки исходил мягкий жар, который проник внутрь, растапливая холод. И Бекшеев сел на пол, прижался к каменному боку и так сидел. Потом уже встал, ополоснулся теплой водой. Заставил себя выйти. И почти не удивился, увидев эту же женщину. Надо бы имя узнать. Она протянула полотенце.

— Одежду отдам дочкам. Грязная. Завтра вернут.

— Спасибо, но…

— Мужчины ушли. Совсем. Одежда осталась. – Она указала на стопку. А затем на лавку. – Ложись.

— Спасибо, но воздержусь. Я уж как-нибудь… так.

Она рассмеялась тонко и звонко. И ничуть не обидно.

— Я слишком стара, чтобы радовать мужчину. Но я многое знаю. – Она коснулась высокого ворота, и в пальцах блеснуло золото.

Дракон? Золотой дракон?

Здесь, в этом забытом людьми месте, кто-то имеет право носить золотого дракона?

— Как тебя зовут?

— Здесь меня называют Отуля.

Бекшеев вытирался аккуратно. Домотканое полотенце было жестким и колючим, но тем лучше. Кожа отмирала. И чувствительность возвращалась.

— Это что-то значит?

— Мужчины вечно ищут смысл. – Ее улыбка стала даже лукавой.

Она могла украсть…

Или нет?

Там, на Востоке, все иначе. Порядок, установленный от сотворения мира. И правила. Множество правил. Прав. Привилегий. И если кому-то дано высочайшее дозволение носить символ императорского дома, он и будет носить.

Не снимая.

До смерти. И даже после.