Книга Черный принц, страница 281 – Екатерина Насута

— Наверное.

Освальд стоял, скрестив руки на груди.

Ссутулился.

И на щеке тень… у него бляшки на руках, но руки он скрывает под перчатками. Вряд ли рассказывал Гренту о своей болезни. Тогда кто?

…женщина, которая не могла не знать.

— Опиум – зло, – мягко заметил Освальд, разглядывая бывшего – уже бывшего, пусть сам он того не понимает, – подельника. – А моя жена – обиженная женщина. Никогда не стоит верить обиженной женщине…

Таннис уловила движение краем глаза, быстрое, змеиное.

Кровью плеснуло на стены.

И на платья подол.

Хорошо, что черное, на черном не будет видно. Не будет. Потому что черное. И Грент качается, стоит, зажимая рукой располосованное горло, а Освальд Шеффолк, стирая с бритвы кровь, глядит.

— Опиум, – повторяет он, – зло.

Грент падает.

Странно. Он так и не понял, что умер. И это милосердие – такая быстрая смерть? Таннис отступила и юбки подхватила, хотя все равно измарались… и лилии тоже. Лилий вот жалко.

— Ты как, дорогая?

Бритва исчезает в рукаве. И Освальд поправляет манжеты, хмурится, заметив на белой ткани красное пятно, а ботинки и вовсе в крови, но ботинки его не заботят.

— Мне… – Таннис взялась за горло. – Дурно.

— Это пройдет. – Он подал руку. – Я не подумал, что в холле для тебя может быть слишком душно. Прости.

— Конечно.

Разве есть у нее иной выбор? Булавка в рукаве против бритвы? Нет, Таннис не настолько глупа.

— Могу я… к себе вернуться? – Она старается не смотреть на пол, и на стены тоже, и на Освальда, вновь задумчивого. Маска вернулась, только ноздри нервно подрагивали.

Его запах крови раздражал? Или, напротив, привлекал? И молчит, не отвечает, а чем дольше тянется пауза, тем Таннис страшнее. Он ведь и ее убить способен…

— Все-таки неприятно, когда жена изменяет. – Он перевернул мертвеца и, выпустив руку Таннис, наклонился. – И при этом клянется, что любит меня… любит, ревнует и изменяет. Где логика?

— Не знаю.

Освальд вглядывался в измененное смертью лицо, не соперника – случайного попутчика, который был нужным и перестал быть.

— И я не знаю. Таннис, конечно, ты можешь вернуться к себе. Неужели ты думаешь, что я поступлю с тобой так же?

Поступит. Если его разозлить. Но Таннис постарается вести себя осторожно.

Очень-очень осторожно.

— Ну что ты, глупая. – Освальд обнял одной рукой, второй же попытался избавить от сетки вуали. – Придумала себе… как я могу тронуть тебя? Я же обещал, что отпущу. А это не жалей, оно – падаль и падалью было всегда. Но мне приходится иметь дело с такими, как он… руки в крови, да?

— Сейчас?

— И сейчас тоже. Но вообще… в крови, и ее станет только больше. Но с чистыми руками мир не изменишь. Такова реальность, Таннис.

— Твоя реальность.

— И твоя тоже. – Он все-таки справился с бантом на шее, и вуаль почти содрал. – Прости, если делаю больно. Я бы хотел тебя уберечь, но не выйдет. Мы оба это знаем. Да?

— Да.

— Тебе стоит отдохнуть… время идет… время прошло, а меня, кажется, обманули…

Он шел, качаясь, не то удерживая Таннис, не то сам на нее опираясь.

— Сейчас ты переоденешься. И я переоденусь… точнее, заодно и переоденусь. А потом мы вернемся… я в своем праве, Таннис. Верно? Конечно… знаешь, мне неприятен твой страх. Помнишь, было время, когда ты меня любила? Или нет… какая любовь у такой малявки… слепое обожание. Хоть в чьих-то глазах я был героем. Куда что подевалось? Не знаешь?