Книга Черный принц, страница 282 – Екатерина Насута

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. – Он остановился у дверей ее комнаты.

А в следующее мгновение весь старый дом вздрогнул эхом далекого взрыва…

— Надо же… – Освальд вытащил часы и постучал по крышке, пытаясь оживить замершие стрелки. – А я уж думал, что обманули… вот и все, малявка, а ты боялась. Мир меняется, и знаешь, что главное?

— Что?

Кейрен, который обещал вернуться.

…и нарисованный сон, что не станет реальностью.

— Чтобы эти изменения не сожрали нас с тобой, – ответил Освальд. И был он предельно серьезен.

Треугольник на листе бумаги. Три вершины. Три медианы.

Точка резонанса. Зеркала-окружности. Стоит закрыть глаза, и Брокк отчетливо видит этот рисунок, пусть бы и сам лист, и стол, на котором он лежит, придавленный осколками кирпича, остались на барже.

…баржа – на реке.

Долгие сборы, Олаф мечется, наполняя старый саквояж грязной одеждой. Он комкает женские рубашки, сворачивает платья, перевязывая их чулками, которые похожи на разноцветных змей, и Олаф берет их осторожно, точно опасаясь, что оживут, вцепятся в руку.

Его женщина следит за ним из-под рыжих ресниц.

Не пытается остановить, но лишь хмурится, и полные ее губы мелко дрожат. Она вот-вот расплачется, и Олаф, роняя желтоватую рубашку, на сей раз, кажется, мужскую, становится перед ней на колени. Он пытается утешить, говорит что-то быстро, задыхаясь от спешки, и она кивает.

Инголф наблюдает за обоими.

И тоже хмурится, но причина его сомнений – на белом листе.

— Знаете, все-таки обидно, что завещание не составил, – нервная улыбка частью прежнего образа.

— А было что завещать?

Пожимает плечами.

Саквояж несет Брокк, и при каждом шаге саквояж раскачивается, норовя врезаться в ногу острым краем.

— Дальше я сам справлюсь. – Инголф подает даме руку, и та прячется за спину Олафа. – Леди, я не причиню вам вреда.

— Надо ехать. – Олаф помогает ей забраться в карету. – Мы еще увидимся. Обещаю.

Ложь.

И уже сам Брокк, стирая треклятый чертеж, обманывает жену.

Во благо. Потом, позже, она поймет, почему нельзя было иначе. Или можно, но он не нашел способа… плохо пытался.

Не думать.

Попутного ветра «Янтарной леди».

Есть еще пара часов жизни, пусть и гремит в ушах огонь прилива. Река ярится, идет серыми волнами, заломами, и баржа танцует, норовя сорваться с привязи. Она тяжко, грузно поднимается на дыбы, чтобы в следующий миг осесть в водяную яму, и холодные крылья воды расшибаются о борта. Сдирают остатки краски. Дерево трещит. Гудит металл, но держит.

— Знаете, господа, – Инголф стоит на носу, разглядывая водяную муть, и выражение лица у него странное, мечтательное почти, – я бы сейчас, пожалуй, напился.

— Не ты один.

Олаф переоделся и выглядит почти нормальным, не считая широкой белой ленты, которую он то складывает, то распускает, дразня ветер.

— Все-таки есть в заговорах нечто романтическое. – Инголф раскрыл руки навстречу ветру. – Я прямо вижу себя…

— …на плахе.

— Больное у вас воображение, молодой человек.

— Ага. – Олаф зажал ленту между большим и указательным пальцем. – Мой доктор тоже так говорит…

Инголф фыркнул.

— Сколько у нас осталось? – он спросил, не поворачиваясь к Брокку.

— Часа полтора…

— Полтора часа спокойной жизни. Роскошь, однако…

— А напиваться поздно. – Олаф присел на старую бочку. – Но полтора часа – это хорошо…