Книга Черный принц, страница 278 – Екатерина Насута

Мерзко.

— Н-но! – Кейрен прижимается к мокрой конской шее.

…до Шеффолк-холла он успеет добраться, а там…

Жила предвечная, жила материнская, силой переполненная до краев, лавой огненной… она трется о шершавую шкуру гранита, сплавляя камень, пробираясь все выше и выше. Она поет, и Кейрен слышит голос. Пусть он слаб, но сегодня, скоро, жила обещает все изменить.

…огонь к огню…

…кровь к крови…

И на шальной хрипящей лошади в туман, по крысиной дороге…

Он успевает добраться до Шеффолк-холла и, лошадь отпустив – она пятится, не сводя с Кейрена кровью налитых глаза, – перелетает через острые шипы ограды.

А где-то далеко громко гудит колокол.

…и жила замирает.

Скоро.

Время на ладони, на снегу, который здесь глубок. Траур окон. Острый запах елей. Псы ныне спрятались, и никто не пытается заступить Кейрену дорогу…

…тело, зарастившее раны – ложь, но до чего своевременная – пластается по снежным сугробам. И зверь, ведомый остатками памяти, кружит у стен Шеффолк-холла. Он останавливается у раскрытых дверей, в тени старого дуба, вдыхая разноцветные острые запахи.

А Шеффолк-холл встречает гостей в черном.

Зверь еще помнит, что значит этот цвет и букеты в руках мужчин, вуали на лицах женщин. Они степенны.

И спокойны.

Не слышат голос жилы?

Или думают, что дубовые, окованные железом двери Шеффолк-холла спасут?

Эхо далекого взрыва заставило зверя отпрянуть. И поток чистой первозданной силы закружил, стирая последние крохи человеческой памяти.

Зеркала, затянутые черной тканью. И траурные гирлянды из белых роз.

Запах дурманит.

Сладкий, мертвенный. Лилии в руках. Таннис велено лилии держать, она и держит, глядя исключительно перед собой.

Черное платье. Черная шляпка, которую горничная закрепляла на волосах длинными булавками…

…булавку получилось украсть. В рукаве она не видна, но Таннис время от времени изгибала запястье, тянулась пальцами, нащупывая металлическую иглу. Острая. И в кожу впилась, но эта боль терпима. Даже хорошо, что она есть, позволяет держаться в сознании.

И улыбку убирает.

Нехорошо улыбаться на чужих похоронах. Правда, улыбка не видна за густой вуалью, которая крепится на шее крохотным бантом. Служанка возилась с ним долго, вздыхая, бросая на Таннис осторожные взгляды, словно пытаясь понять, что же она сама, не то гостья, не то пленница, думает.

Ничего.

Думать опасно, ведь Освальд хорошо умеет читать ее мысли. Он появился утром и, окинув Таннис взглядом, сказал:

— Черный тебе не идет. Но это временно, дорогая. Никто не будет заставлять тебя носить траур. Прими это как дань традиции.

Руку протянул.

Белая рука в черной перчатке. Тонкий шелк и широкие швы шелковой же нитью. Грубо. И Таннис трогает руку, перчатку, жесткий манжет, который выглядывает из-под рукава на дозволенные полтора пальца. Запонки с ониксом, траурные.

…он сказал, что сегодня мир изменится.

Позер.

Ему и прежде по вкусу были широкие жесты, а теперь… данью памяти сумасшедшей старухи мир взорвать? Но стоит ли просить остановиться?

Поздно. И пальцы сжимаются, причиняя боль.

— Ты ведь понимаешь, Таннис, что нужно вести себя хорошо?

Глаза водянистые, и слезы бегут по щекам. А он не замечает. Впрочем, слезы вписываются в отведенную им себе же роль.

Лжец.

— Таннис? – мягкий, но требовательный тон.