Книга Сквозь огонь, страница 45 – Евгения Овчинникова

Началась путина. Мужчины бросили спирт и домино и ушли из города добывать рыбу. Ее забивали тоннами, коптили в самодельных коптильнях. Кета, горбуша, нерка, копченые и соленые – всё на продажу. Продавали в перерывах между ловлей и заготовкой. Барыши зависели от изворотливости – кто-то привозил на рынок в Хабаровске, кто-то продавал в Гордееве. Больше всего давали на железке. Пассажиры идущих на запад поездов скупали все подряд и за хорошую цену. Но торговцев гоняла транспортная милиция. Приходилось либо убегать, либо делиться деньгами, а тогда доходы были те же самые, что на рынке. Отец договаривался с владельцем рыбного магазина в Хабаровске и продавал ему дешево, но много, и в итоге сумма собиралась приличная.

В путину мы с матерью торговали на рынке, а когда отец приезжал с полным багажником рыбы, круглые сутки перерабатывали и заготавливали ее. Я радовалась передышкам, когда можно было сидеть дома у телевизора и не читать покупателей, не желая того.

Я перебирала икринки по одной под ярким светом настольной лампы, принесенной из моей комнаты, и, работая, непрерывно думала о Вере. Не о том, куда пропало ее тело и кто его украл, а о ней живой. В моих мыслях мы вместе ходили купаться, гулять – до памятника Ленину и обратно – и она снова сидела у меня на кровати, подпиливая обломавшийся ноготь. Не было ни мужчин, ни сплетен, ни записок и звонков с просьбой позвать ее к телефону. Были только мы с ней, как всегда. Кровь, вывернутые ноги и обрезанные волосы стерлись из моей памяти.

Я делала раствор для засолки. Пять столовых ложек соли с горкой на литр воды, выложить икру на марлю и опустить в раствор, выдерживать четыре часа и ни минутой больше, иначе икра получится пересоленной и придирчивые покупатели, попробовав, не станут брать. Целые копченые кетины я заворачивала в бумагу, складывала в сумки, а икру вываливала в контейнеры и плотно закрывала крышками. Всю рыбу и икру мы спускали в старую отцовскую «Ниву».

Отец увозил в Хабаровск полный багажник. Он уезжал на рассвете, возвращался, когда было еще светло. Привозил нам серебряные колечки, торты и деньги. Оставлял деньги себе на бензин, остальное отдавал матери и никогда не спрашивал, на что она их тратит. Жили мы небогато, но и не так бедно, как Вера с матерью. На путине много было не заработать. Зимой дичи, которую добывал отец, хватало только нам, на продажу редко что оставалось. Иногда удавалось продать банку сока лимонника или выкопать ценный корень женьшеня, но много и за них не давали, поэтому денег всегда было впритык.

Маму мучил навязчивый страх: когда-нибудь что-нибудь пойдет не так и мы начнем голодать. Она каждый месяц откладывала на книжку сколько получалось. Второй маминой навязчивой идеей было дать мне высшее образование, лучше всего – медицинское, потому что «у бюджетников всегда есть свой кусок хлеба». Я не знала, кем хочу стать.

В путину мы всегда относили Вере и тете Оле копченую и свежую рыбу, икру. Рыбы было много, а мы знали, как тяжело им приходилось. Зимой отдавали им пару лишних куропаток или заячью требуху. Они всегда принимали подарки и горячо благодарили за помощь, искренне, без смущения. Тетю Олю, работавшую в бухгалтерии, сократили еще до закрытия завода. Она устроилась санитаркой в местный роддом. Денег, как ни странно, у них прибавилось, потому что на заводе зарплату задерживали месяцами, а в роддоме платили исправно, да еще кухня отдавала недоеденное: кашу, оладьи, рис с редкими волокнами курицы.