Книга Сквозь огонь, страница 48 – Евгения Овчинникова

В начале августа отец попросил меня и мать помочь ему на путине. Настало самое горячее время. Кипели нерестовые реки, рыба беспрерывно шла, толкаясь боками из последних сил, каждая пара искала лучшее место для потомства. Охотники стали рыбаками – стрелять было некого. Зверье частью погибло, частью еще не вернулось на обжитые места.

Отец сказал, что мы отправимся севернее по Амуру, в низовье: ближе к Хабаровску рыболовов больше, чем рыбы. Мы встали с рассветом и ехали весь день. Не тронутые пожаром места зеленели, ничто не напоминало, как месяц назад здесь пронеслась смерть. Но вскоре зелень сменилась сплошным черным пейзажем: острые стволы – как иглы, ветки выгорели. Много упавших деревьев, придавивших собой те, что поменьше. Я попросила отца остановиться в одном из выгоревших мест, зашла глубже в лес. Вместо подстилки из листьев и хвои – сажа, такая глубокая, что утопают ноги. Мертвые стволы визгливо скрипели, словно воющие привидения. Но кое-где сквозь сажу пробивались зеленые ростки. Это, стряхнув с себя жару, смерть и ад, оживали самые стойкие.

К середине дня мы выехали к Амуру. Впервые я видела его не с набережной, не закованным в гранит, – дикие заросшие берега, то заваленные валежником, то обрывистые, то подходившие к воде песчаными пляжами. «Нива» ехала берегом, по грунтовой дороге. Рыбаков было много, на воде тут и там покачивались лодки. Мы тряслись вдоль реки, потом петляли между сопок, потом опять катили по болотистой равнине, где еще дымился торф.

К вечеру машина выехала на берег и остановилась у деревянной избушки, почти скрытой за несколькими елями.

— Вот и зимовье, – сказал отец, заезжая под гигантскую еловую лапу.

Мы выгрузили из машины вещи и вошли в дом. Одна комната с печкой. Стол и три табурета, все грубо сколочено из дерева. Две лавки вдоль стен. Мама присела на одну и похлопала по ней ладонью.

— Кровати, – коротко объяснил отец.

Спуск к реке был песчаным – маленький пляж в тайге. Течение обманчиво тихое, но далеко лучше не заплывать. Небольшой залив напротив зарос камышом.

Пожара здесь не было, все зеленело. По крыше зимовья скакала белка. Тайга дышала, жила, стрекотала, рычала. Смерть сюда не добралась, не обожгла лес своим раскаленным дыханием. За нами наблюдала лесная мелочь – непуганая, любопытная. Через несколько дней звери привыкли, что я подкармливаю их, и без боязни прибегали по утрам: белки, бурундуки, полевки, хомяки, мелкие серые птички, названия которых я не знала. Те, кто жил возле зимовья и чей покой мы потревожили. С насиженного места они не ушли, идти на руки боялись, но шмыгали прямо под ногами по своим делам. Отец ворчал, что я прикармливаю грызунов, которые живут под избушкой и когда-нибудь прогрызут ее насквозь. Я возражала, что прогрызут они ее и без меня.

Отец был постоянно занят. Вставал на рассвете, умывался холодной водой, чтобы проснуться быстрее. В домике было тепло, но снаружи – зябко и сыро. Когда он открывал дверь, я видела туманную дымку над рекой – иногда ровную, иногда клочковатую. Я дремала, вполглаза наблюдая, как отец надевает сапоги, засаленную непромокаемую куртку и выходит из избушки. Снаружи раздавался плеск воды – он ставил неподалеку от берега сеть, чтобы снять ее после обеда, полную рыбы. Потом слышались скрипы и стук – он переворачивал, волочил и спускал на воду лодку, которая по ночам отдыхала вверх дном в кустах на берегу. Потом доносились удаляющиеся всплески весел – он отплывал подальше, чтобы забросить блесны. Мы с матерью спали еще пару часов, потом вставали, растапливали печку и пили чай на улице под навесом.