Книга Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи, страница 37 – Елена Маркасова, Павел Клюшин

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи»

📃 Cтраница 37

Рассуждение она завершает своей известной максимой: «поэты, переведенные стихами, – уже не поэты» (les poètes traduits en vers cessent d’être poètes, xlviii). В подтверждение своих слов мадам Дасье ставит в пример Вергилия, утверждавшего, что «проще отнять у Геракла дубину, чем перевести стих Гомера» (xlviii); Аристотеля, признававшего, что «проза не есть враг эпической поэмы» (xlix); Платона, переложившего в третьей книге «Республики» несколько стихов из «Илиады», что не умалило достоинства и смысл оригинала; опыт евреев, которые «сделали свою прозу своего рода поэзией»; Страбона, писавшего, что «хорошо написанная проза есть подражание поэзии» (l). Из сказанного следует, что когда дело доходит до перевода, то «часто в прозе присутствует точность, красота и сила, к которым поэзия приблизиться не способна» (li).

Перевод «Илиады», выполненный мадам Дасье, стал важной вехой в истории развития теории перевода во Франции, так как убедительно показал, что французская проза способна заменить в переводах поэзию. Этот перевод действительно имеет ритм, содержит ассонансы, аллитерации и поэтические клише. По одному из отрывков можно составить впечатление о поэтическом стиле мадам Дасье[265]:

Il dit: et Venus le cœur saisi de dépit et de tristesse passe, sans s’arrêter. Iris la voyant accablée de douleur, et s’apercevant que ses belles couleurs commençoient à se ternir, la prend par la main, et lui aide à se tirer du milieu des combattants (218).

В 1714 г. несогласный с этим взглядом Антуан Удар де Ламотт (Antoine Houdar de la Motte) решил воссоздать форму гомеровского оригинала типичным для того времени во Франции способом – используя александрийский стих. Поскольку Ламотт сам греческим не владел, он переложил на стихи перевод мадам Дасье[266].

Во второй половине XVIII – начале XIX в. борьба между прозой и поэзией продолжилась. Как отмечает Ливен Д’юльст[267], «после 1750 г. не было какой-то общей теории перевода, однако были разные теории, которые в чем-то сходились или же соперничали друг с другом более или менее открыто, в зависимости от согласий и противоречий среди грамматистов и исследователей риторики»[268]. На протяжении всего периода баланс между прозой и стихами колебался то в одну, то в другую сторону, причем особое положение между двумя полюсами занимала поэтическая проза. Она воспринималась не как крайняя мера, к которой переводчик должен прибегать от безысходности, а как самостоятельный инструмент.

Противоборство между прозой и стихами за главенство в переводе нельзя воспринимать как столкновение враждующих сторон. Это был очень сложный процесс. Переводческая норма складывалась из того, что Д’юльст называет нормемами (normème), которые выстраивались в определенную иерархию. Нормема высшего порядка (например, решение переводить иноязычное стихотворение александрийским стихом) определяла нормемы низших уровней в зависимости от различных факторов. В число наиболее влиятельных нормем входит жанр[269]. Выбор одной из двух форм перевода диктовался понятиями гармонии (harmonie), ясности (clarté), изысканности (élégance), дерзости (hardiesse), стиля (style), верности (fidélité), а также стремлением переводчика передать три «гения»: языка, автора или произведения. Наконец, борьба между прозой и стихами происходила не только в сфере перевода, но и в литературе. При этом один и тот же человек мог заниматься как переводами, так и сочинительством.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь