Относительно перевода поэтов возник новый спор. Одни думают, что их нужно переводить непременно в стихах, другие, в том числе г-жа Дасье, утверждают, что их можно переводить только прозой. Приверженцам того и другого мнения можно было бы дать отвод, потому что они выступают одновременно и как судьи, и как стороны в своем собственном деле. Поэты, гордые своим талантом, воображают, что проза не может достичь поэтической выразительности и образности, а прозаики с пренебрежением относятся к таланту, которым не обладают, и мнят, будто в стихах невозможно сохранить верность оригиналу, которую должен соблюдать переводчик.
Отрешаясь, насколько возможно, от пристрастности к поэзии, чтобы более здраво судить об этом предмете, я, прежде всего, нахожу, что только проза способна на буквальные переводы. Тирания рифмы никогда не позволит так точно передать обороты и выражения автора, как это может сделать проза. Затем, я нахожу, что проза может подняться до большого изящества, что она может подражать дерзаниям поэзии и вместе с тем сохранять бо́льшую верность оригиналу, чем допускают стихи. Я согласен также, что проза не так наскучивает и утомляет, как стихи, потому что по своему строю она более естественна и разнообразна. Но при всем том не правы те, кто утверждает, что в стихотворном переводе нельзя правильно передать мысли Гомера и что «поэты перестают быть поэтами», когда их переводят в стихах.
Что хотят сказать этим парадоксом? Подразумевают ли под этим, что поэт-переводчик не может передать существо мыслей поэта, которому принадлежит оригинал? Вряд ли, это слишком явная неправда. Или подразумевают только, что нельзя ничего изменить в оригинале, не обезобразив его? По-видимому, так думает г-жа Дасье применительно к Гомеру, и, если принцип, который она выдвигает, верен, она по праву делает из него следующий вывод: «То, что думал и сказал Гомер, даже будучи передано в простой и менее поэтической форме, без сомнения, лучше всего того, что ему неизбежно приписывают, переводя его в стихах». Таким образом, поэтам категорически воспрещается переводить Гомера. Но я отвергаю этот принцип и противопоставляю ему другой. Гомер подчас так неправильно думает и говорит, что и переводчик-прозаик при всем желании быть точным часто вынужден исправлять его во многих местах. Я мог бы легко доказать это на примере самой г-жи Дасье. Значит, не так уж худо для поэта, который переводит Гомера, что он не может столь буквально следовать оригиналу, как это возможно в прозе[272].
Несмотря на эти громкие слова, уже в 1729–1730 гг. Ламотт, вдохновленный успехом Фенелона, начнет эксперименты с прозой. Относиться они, правда, будут больше к литературе, чем к переводу, однако благодаря своим опытам Ламотт войдет в историю французской литературы как один из первых создателей стихотворений в прозе[273]. Так, он создаст прозаические и стихотворные версии своей трагедии «Эдип» (Œdipe) и комедии «Проблемная возлюбленная» (L’ Amante difficile), перепишет в прозе начало трагедии «Митридат» Расина и сочинит в прозе оду «О свободном изречении» (Sur la libre Éloquence). Опыт этот, однако, по мнению А. Шереля, был не совсем удачным[274].
Главным представителем сторонников перевода в стихах, пожалуй, является Жак Делиль (Jacques Delille, 1738–1813), прозванный «французским Вергилием» за стихотворный перевод «Георгик». Делиль, чей выспренный стиль высмеивал А. С. Пушкин[275], был известен в России, и его поэмы переводились на русский язык.