Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
В интернете можно найти все. Списки классов лицея Марко Поло, фотографию мамы в фехтовальном зале в Местре – с забралом под мышкой и рапирой в руке, – сайт Fornace dell’Est, где до сих пор написано: «Елена Спина Торчеллан – мать двоих детей, Улиссе и Марты», и Елена даже не догадывается, что это можно найти, что никто так и не удалил эту запись. А еще есть тот номер Gazzettino от 4 июля 2006 года – день, когда Италия играла полуфинал чемпионата мира с Германией и все думали только о футболе, но нас как ледяной водой окатило. Еще один побег, еще одно отчаяние. А потом – телефонный звонок, раздавшийся в пустом доме; иногда я до сих пор слышу этот звук, просыпаюсь среди ночи. Ее нашли. «М. С. Т. скончалась вчера, в три часа дня, предположительно от передозировки. Тело обнаружено без признаков жизни вблизи ее дома на Фондамента-Нуове». Я помню заголовок наизусть, иногда он всплывает у меня в голове. На фотографии, которую Елена держит на прикроватной тумбочке, Марта молодая. И, что редкость, загорелая. С этой ее очаровательной надутостью – такой далекой и такой близкой к улыбке. Странно: она ведь почти не загорала, а если и загорала, кожа краснела и тут же отпускала цвет обратно – как после укуса насекомого, когда раздражение сходит. Но она красивая – похожа на красный персик. Для похорон Елена выбрала старинную церковь Санти-Мария-э-Донато на Мурано – с круглой апсидой и мозаичным полом. Она думала, что никто не придет: мастерская давно закрыта, сама она отгородилась от всех. Она ошиблась. С катера похоронного бюро была видна огромная толпа, запрудившая площадь и набережные вокруг; люди стояли вдоль каналов, лодок набилось столько, что негде было причалить, – может быть, тысяча человек. Елену на Мурано не так уж любили, это правда, но Марте было двадцать шесть лет, она была матерью маленькой девочки, а когда умирают молодые, люди забывают обиды – хотя бы на время похорон. В тот день плакали все. «Столько народу, – сказал мне Тициано, – я видел только на похоронах Валерии Солесин, на площади Сан-Марко», – когда ее убили при теракте в «Батаклане», в Париже. Лия держала меня за руку; она тоже была измучена – не только горем, но и чувством бессилия: она была врачом и стала свидетелем поражения медицины. Она не отходила от Елены все это время, и страшнее этого дня в ее жизни были только дни Холокоста. Елена переложила на нее многие хлопоты – похоронное бюро, некролог, – а также решение, брать ли меня с собой. Лия, которая не смогла похоронить собственных родителей, настояла на том, чтобы я была, пусть мне и было всего два с половиной года: от боли надо оберегать как можно дольше, но, если она приходит, ее нужно прожить. Вот так втроем – хоть с нами были еще Улиссе и его жена – мы прибыли к этой бескрайней толпе, как прибывают в Венецию императоры: люди пропускали нас, кланялись, приветствовали, целовали. Мы медленно вошли в церковь – великолепную, переполненную, настоящую жемчужину искусства, и все-таки похожую на рыбацкую церковь посреди лагуны, из тех, откуда утром уходят в море и не знают, вернутся ли. И может быть, жизнь – это и есть выход в открытое море. Мы сели на первую скамью, а за нами – множество друзей Марты, школьных, по фехтованию, по лыжам, – они пришли первыми. Костантини и другие учителя из старших классов, политики, художники, друзья – постаревший Ведова и Чезаре де Микелис, Лигабуэ, Баратта и Пицци, Карло Нордио. Муранцы. Фаусто Пеллегрин, к тому времени почти ослепший, и все его родственники – дальняя родня Клаудио. А еще Сегузо, Ченедезе, Баровьер, Тозо и другие – те, кого мы даже не знали, пришедшие потому, что прочли статью в Gazzettino, врачи из больницы, те, кто, может быть, тоже потерял ребенка и знал, каково это, те, кто в остериях посмеивался над Еленой и Тициано, но теперь стоял здесь и тоже плакал. |