Онлайн книга «Имя на ее губах»
|
— Помнишь меня? — Не-а, — отрезала Элия. — Ни черта не помню. Баба зыркнула на нее долго, тяжело, потом крутанулась и поплелась дальше. Элия смотрела ей в спину и чувствовала, как внутри закручивается знакомая сухая пустельга. К вечеру приплелась обратно в лечилку. Тобиас торчал у дверей. Вопросами донимать не стал — подсунул миску с горячим варевом и уселся напротив. — Я подумал тут, — выронил он, гоняя ложку. — Правильно, что осталась. Твое место тут. Надо соображать, кем ты была. Элия помешала суп, ловя носом пар. — А если не соображу? — Значит, заново вылепишься. Да только всё равно тут будешь. С нами. Она зыркнула на него — парень смотрел ровно, без подвоха. Стало тошно и муторно: за какие такие коврижки ей эта забота? Чё она ему сделала, что он над ней как мать над разбитым горшком трясется? — Спасибо, — выцедила она. — Не за что. Ты для меня больше сделала. Она жрала варево, а он сидел напротив, и в комнате стояла тишина — сухая, ровная. Может, они всегда так жрали по вечерам. Хрен его знает. — Расскажи про меня, — попросила она. — Раз сама не догоняю. Тобиас отвалился на спинку стула, затянул: как пять лет назад впервые ввалился сюда, как она его гоняла, как вместе раненых пластали. Рассказал, как она у койки дохнущего солдата всю ночь торчала, за клешню его держала, пока тот от страха не издох, потому что орал, что в темноте оледенеет. — Злая ты была иногда, — хмыкнул он. — Да только правильная. Не улыбалась, если тошно, и пургу не несла. Настоящая баба была. Элия слушала, а перед глазами плыли серые тени — не мысли даже, а так, мутные пятна на стенке, которые тают, если приглядеться. — Хочу такой же стать, — выдохнула она. — Да ты и есть такая. Просто память пропила. Он ухмыльнулся, и Элия улыбнулась в ответ — впервые за всё время, как на горе очнулась. Криво получилось, да зато от души. Ночью лежала на койке, уставившись в потолок. Думала про Лунного с Ночным, про багровый закат, про камень, что выел из неё прошлую жизнь. Жалко не было. Дали бы второй раз переиграть — снова бы на ту гору попёрлась. Зажмурилась, представила их: стоят два дурака на макушке скалы, зырят на солнце и впервые за тысячу лет друг другу хари не рвут. Дочесали до дома. Не режутся. И прочухала: не одна она. Без памяти, без старых шрамов — а всё равно не одна. С этой мыслью и провалилась в сон. И в башке стояла тишина. Глава 12 Прощерилось две недели. Элия худо-бедно притерлась к лечилке: к кислому духу сухих трав, к ёдкой вони, к скрипучим половицам и к тому, что Тобиас каждое утро совал ей кружку со взваром и не вылуплялся с дурацким «ну чё, вспомнила?». Не вспомнила. Ни хрена. Да только руки сами делали: крутили бинты, промывали гнойники, шили рваное мясо. Пальцы помнили всё до последней нитки, пока башка гуляла сама по себе. Утром ввалился мужик. Длинный, тощий, морда вытянутая, а лапы так и ходили ходуном — то плащ теребит, то пуговицу крутит. В дверях застрял и уставился на Элию, будто перед ним покойник из гроба вылез. — Вернулась, — выцедил он. — Вернулась, — мотнула она головой. — Да только я тебя не знаю. — Знаю я... Сказывали. — Он подошел, ткнул сухую клешню. — Марк я. Дружил с сестрой твоей. Элию будто обухом по загривку огрели. Слово «сестра» застряло в ушах, и внутри всё сжалось от тупой, застарелой боли — той самой, что в мясе живет, пока башка в отрубе. |