Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 37 – Сусанна Ткаченко

После этого я решил, что семья — не мой формат. И постоянные любовницы — тоже обуза. Есть работа. Есть холдинг. Есть смысл, который я сам себе назначаю каждое утро, когда открываю ноутбук. Этого достаточно. Женщины случались — красивые, лёгкие, ничего не требующие, кроме ужинов и подарков. Я был с ними честен: ничего серьёзного, никаких обещаний. Они соглашались.

А теперь появилась Анна.

Она красива классической, правильной красотой тех утончённых аристократок, которых сейчас днём с огнём не сыскать. В ней нет модельной внешности, отточенной стилистами. Но когда Анна стоит передо мной и спорит — про контент, про стратегию, про цифры, которые я знаю лучше неё, но она всё равно спорит, — я вижу породу и страсть. Её глаза горят не из-за меня. Не для того, чтобы произвести впечатление. Они горят, потому что ей важно. По-настоящему важно. И я смотрю на этот огонь и думаю: когда я последний раз видел человека, которому по-настоящему важно?

Я приношу ей кофе. Капучино без сахара, с корицей. Она обмолвилась один раз, что любит такой. Я запомнил. Это ничего не значит. Просто внимательность. Профессиональное качество. Я запоминаю всё — имена, предпочтения, слабости. Это часть работы.

Но кофе Кириллу я не ношу. И Ирине. И вообще никому за последние десять лет.

Ладно. Хватит.

Сейчас — Сорокин.

Звоню ему утром. Не через секретаря — напрямую. Его номер у меня есть давно — он сам дал на каком-то приёме, надеясь на партнёрство. Я так и не позвонил. До сегодняшнего дня.

Три гудка. Берёт.

— Да? — голос хриплый, настороженный. Не узнал номер или не ожидал.

— Александр, приветствую, это Громов.

Пауза. Длинная. Я почти слышу, как у него перестраивается лицо.

— Виктор Андреевич! Рад слышать. Чем обязан?

Голос мгновенно меняется — становится бодрым, деловым, с той особой интонацией, которую люди вроде Сорокина включают для людей вроде меня. Интонация «я на ступеньку ниже, но не подаю вида».

— Нужно поговорить.

Снова пауза. Короче первой, но тяжелее.

— В ресторане? Или у вас в офисе? Я могу подъехать…

— Вы сейчас дома? — спрашиваю. — Я могу подъехать буквально через сорок минут. Устроит?

Он не может отказать. Мы оба это знаем. Громов звонит и просит о встрече — это не вопрос, это уведомление.

— Конечно. Жду.

Кладу трубку. Смотрю в окно. Город уже пахнет весной, но пока ещё весь какой-то серый и уставший от холодов. Анна сейчас на своём рабочем месте, через три кабинета от моего. Наверное, уже сидит с Кириллом, спорит про заголовки. У неё привычка, когда она увлекается, убирать волосы за ухо — быстрым неосознанным жестом. И тогда видно маленькую родинку на шее, чуть ниже мочки.

Хватит, Громов.

Работать.

Дом Сорокина находится за городом в посёлке, где живут люди, которые измеряют успех количеством метров забора. Подъезжаю, как и обещал, через сорок минут. Водитель открывает ворота. За ними длинная подъездная дорожка, кирпичный дом — большой, добротный, бессмысленно огромный для одного человека. Клумбы вдоль дорожки мёртвые — не очнулись от зимы. Фонарь у входа не горит — перегорела лампочка. Мелочь, но показательная: в таких домах лампочки не перегорают. За ними следят. Или — следили.

Сорокин открывает сам. Не домработница, не помощник — сам. Это первое, что меня удивляет. На нём домашние брюки и свитер — дорогой, но мятый. Он выбрит, но неаккуратно: порез на подбородке заклеен кусочком салфетки. Это Сорокин? Тот самый Сорокин с приёмов — загорелый, в идеальном костюме, с женой-тенью за левым плечом?