Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 35 – Сусанна Ткаченко

— Рассказывайте, — говорю.

Егор смотрит на Милену. Та кивает. Он делает вдох и начинает.

— Папа сегодня позвал меня в кабинет. Сказал, что хочет серьёзно поговорить. Я думал, про учёбу — он в последнее время психует, что я пары пропускаю. Но он начал не про учёбу.

Егор замолкает. Крутит телефон в руках — привычка с четырнадцати лет.

— Он сказал, что адвокат готовит новую стратегию для суда. Что они хотят доказать, что ты… — он запинается, — что ты плохая мать. Что ты пьёшь. Что ты выносила из дома ценности. Что ты водишь к себе мужчин. Раньше — домой, когда он на работе был, теперь — на съёмную квартиру.

Тишина. Тополь за окном. Тиканье часов.

— Он попросил меня это подтвердить.

Я не двигаюсь. Не моргаю. Внутри — пустота. Не боль, не злость, а именно пустота. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки, и все системы разом отключились.

— Подтвердить, — повторяю я ровным голосом. — В суде.

— Да. Сказал, что мне нужно будет дать показания. Что ты… выпивала при нас. Что были скандалы. Что ты забирала из дома его вещи.

— Ещё про мужчин, — тихо добавляет Милена.

Я смотрю на дочь. Она сидит, вцепившись в край пледа, и глаза у неё красные. Красные — значит, плакала. Милена, которая не плакала, когда сломала каблук на любимых очень дорогих туфлях. Милена, которая на приёме сказала «мама, хватит» и отвернулась.

— Он и тебя попросил? — спрашиваю.

— Не успел. Только попросил завтра домой заехать. Но Егор мне первым позвонил.

Смотрю на сына. Он не поднимает глаз.

— Я сказал ему нет, — говорит Егор глухо. — Сразу. Он начал орать. Говорил, что я неблагодарный, что он меня содержит, что если я не помогу, то он заберёт машину и отключит карту. Я встал и ушёл. Позвонил Милене с улицы.

— Мы решили, что ты должна знать, — говорит Милена. — Потому что он это сделает, мам. Он найдёт кого-нибудь другого, если мы откажемся. Соседей, знакомых, я не знаю. Он может сфабриковать что угодно. Ты же его знаешь.

Сашу — да, конечно. Но сейчас я смотрю на своих детей и вижу то, чего не видела все эти недели, но мечтала увидеть. Егора, который потерял машину и карту, но отказался порочить мать. Милену, которая приехала сюда, в мою однушку с коробками, и сидит рядом с братом, плечо к плечу.

— Мам, — Милена вдруг наклоняется вперёд, и голос у неё дрожит. — Мам, я… На том приёме. Когда я сказала «не позорь нас». Я…

— Не надо, — говорю я.

— Надо. Мне надо. Я была неправа. Я стояла там и думала только о себе — что обо мне подумают, что скажут. А ты… ты просто не могла больше молчать. Я это сейчас понимаю. Прости меня.

Последние два слова она произносит так тихо, что я скорее читаю по губам, чем слышу.

И вот тут меня прорывает. Не плачу — я за этот месяц столько раз плакала, что слёзы кончились. Но что-то внутри, какая-то стена, которую я строила кирпичик за кирпичиком, трескается. И за ней оказывается не пустота, а тепло. Много тепла. Столько, что я не знаю, куда его девать.

Я протягиваю руки. Обе. К обоим.

Дети вскакивают и бросаются ко мне, как маленькие. Милена утыкается мне в плечо первой. Егор — через секунду, неуклюже, как медведь, который не помнит, как обниматься. Мы застываем в этой неудобной позе, и мне плевать, что чайник так и не вскипел.

Мои дети. Мои.

Потом всё-таки чай и разговор. Долгий, сбивчивый, настоящий. Егор рассказывает, как последний месяц жил с отцом: пустой дом, вечная доставка, Лика, которая звонит по десять раз в день. «Пап реально сдал, мам. Он какой-то… потерянный. Злой и потерянный». Милена говорит про свою квартиру, про то, как впервые в жизни пришлось читать инструкцию к стиральной машинке.