Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 34 – Сусанна Ткаченко

— В смысле? У нас же уговор. Я молчу и не осуждаю, а ты даёшь деньги.

Кладу телефон на стол. Смотрю на пустую кухню. На контейнер со вчерашней едой. На капающий кран.

Месяц назад я сидел здесь и думал: «Жена вернётся. Куда денется?» Она не вернулась. Она устроилась на работу к Виктору Громову, подала на развод, наверное, квартиру уже сняла и живёт своей жизнью. Без меня. Может, даже других мужиков водит! От этой мысли испарина выступает. Нет, не может быть! Аня не такая!

Зато я такой. Горько, до зубовного скрежета.

Нет. Стоп. Не надо так думать.

Она мне за это заплатит. За развод, за суд, за Громова. Она пожалеет. Я сделаю так, чтобы она пожалела.

Беру телефон и набираю номер адвоката. Трубку берут сразу — за те деньги, которые я плачу, обязаны брать сразу.

— Борис Аркадьевич. Задача поменялась. Никакого мирного раздела. Я хочу, чтобы она не получила ничего. Ни дома. Ни машины. Ни копейки. Ничего. Вам понятно?

— Александр Сергеевич, я должен предупредить, что по закону…

— Мне плевать на закон. Найдите способ. Для этого я вас и нанял.

Кладу трубку. Руки трясутся. Не от страха. От злости. Чистой, белой, выжигающей злости.

Она хочет войну? Она её получит.

Встаю, иду в гардеробную. Открываю шкаф. Три десятка галстуков смотрят на меня, как обвинительное заключение. Беру первый попавшийся — бордовый, к серому костюму точно не подходит — и завязываю.

Узел кривой.

Плевать.

Звонок раздаётся в десять вечера. Я сижу на полу своей новой квартиры в окружении коробок, которые никак не разберу. Вроде и вещей у меня нет, но родители насобирали по мелочи, и вышло несколько коробок. Третий день обещаю себе всё разложить по местам и третий день прихожу с работы настолько вымотанная, что сил хватает только на чай и кушетку. Тополь за окном шумит, настенные часы тикают, и я почти задремала, когда экран телефона вспыхивает.

Егор.

Сердце подпрыгивает. Егор не звонил мне с того дня, когда приходил к бабушке по Сашиному поручению. Писал дважды, оба раза по делу: «Мам, где моя кожаная куртка» и «Мам, у меня карта заблокировалась — это папа или банк?» Я отвечала коротко, не навязываясь. Ждала.

И вот — звонок. В десять вечера.

— Егор?

— Мам, — голос тихий, непривычно серьёзный. Без ленцы, без Сашиных интонаций. — Мам, мне надо тебе кое-что рассказать. Можно я приеду?

— Конечно. Ты знаешь мой новый адрес?

— Скинь.

Скидываю. Жду. Хожу по квартире, переставляю коробки, мою чашку, снова мою. Руки нужно чем-то занять, иначе начну додумывать. А додумывать страшно — потому что Егор никогда не звонит просто так. И голос у него был такой… сломанный.

Через сорок минут звонит домофон. Открываю. Шаги на лестнице тяжёлые, быстрые. Открываю дверь. На пороге Егор. И Милена. Вместе.

Я молча впускаю их. Милена оглядывает квартиру, и я жду привычной гримасы, снисходительного «ну ты даёшь, мам». Но она молчит. Снимает пальто, аккуратно вешает на крючок. Разувается. Егор тоже разувается — впервые без напоминания.

Что-то случилось.

— Чай? — спрашиваю, потому что я мать, а матери в любой ситуации сначала ставят чайник.

— Мам, сядь, — говорит Егор.

Веду их в комнату, сажусь в единственное кресло. Они садятся напротив, на пока собранный диван, рядом, плечо к плечу. Мои дети. Мой сын и моя дочь, которые месяц назад стояли со мной на разных полюсах, а сейчас сидят и смотрят, будто узнали, что я при смерти.