Книга Сделка, страница 61 – Лейла Фэй

Ну да ладно. По крайней мере, сегодня поужинаю по-человечески.

Ида фыркает:

— Как будто ты сама этого не делала. Тот странник, который поймал твой венок, – он ел тебя так, словно с голоду умирал. Что ты положила для него между ног?

В это время я отмеряю в ступку сухой тысячелистник, и рука дергается. Я сглатываю, проверяю, не переложила ли, а потом добавляю сушеные цветы пастушьей сумки. Значит, Ида меня видела. Но она не видела Воланда в его истинном облике, только красивого мужчину, который поймал мой венок. И это к лучшему. Меньше всего мне нужно, чтобы люди судачили о том, что я легла с дьяволом.

— Ничего, – говорю я с горькой улыбкой. – Найди правильного мужчину, и он вылижет тебя и без меда. А теперь, девушки, что вы мне принесли?

Ида бросает на меня воинственный взгляд и отворачивает вышитую салфетку, скрывающую корзинку. У меня загораются глаза: там дюжина яиц, фляга медовухи, большой кусок ветчины и полбуханки хлеба. Такого свежего, что от него идет пар. В корзинке Оли – сливки и маленькая головка сыра, украшенная веточками розмарина. У ее родителей дюжина дойных коров, а мать славится тем, что делает лучший сыр в деревне.

— Этого хватит. – Я надменно киваю, чтобы скрыть, как у меня буквально слюнки текут. Устрою пир, достойный королевы. – Не могу поверить, что Чеслава потребовала курицу. Что за мазь она вам дала?

Оля взвизгивает и бросает на Иду испуганный взгляд. Ах да, она не знает, что я подслушала их разговор. Ида грубовато хлопает ее по спине.

— Она слышала, как мы говорили, когда подходили. Честное слово, Оля, учись доверять людям, ладно? Если бы Яга была ведьмой, она бы спасла Богну, они же дружили.

Кровь отливает от лица. О боги! Так вот что обо мне теперь говорят? Что я не могу быть ведьмой, потому что позволила лучшей подруге умереть? Мне правда стоит очнуться от оцепенения и обратить внимание на сплетни. Но правда в том, что я слишком разбита, слишком безумна, чтобы проводить время среди нормальных людей.

— Я не могла выйти из круга, – говорю я, и в горле саднит. – Почему вы ничего не сделали? Вы же были рядом, любая из вас могла его остановить.

Оля часто дышит, готовая сорваться с места. Глаза у нее круглые, полные ужаса. Ида это тоже замечает, морщится и хватает Олю за плечо:

— Ради Перуна, успокойся, дура.

И когда она убеждается, что подруга не сбежит, смотрит на меня – глаза яркие, уверенные.

— Никто ничего не сделал, потому что мы не знали, какой Пшемыслав на самом деле. А ты знала, не так ли? Мать сказала, что Богна приходила к тебе за травами, которые помогали держать его в спокойствии. Он же чуть не убил ее два года назад! И ты держала его на привязи с тех пор до этой проклятой Купалы. Вот почему мы здесь – в этом ты хороша.

Тошнота и вина бурлят в животе. Я проглатываю их, сосредоточиваясь на растирании трав в порошок.

— Можно и так сказать, – бормочу я, не глядя на Иду.

Она прочищает горло и ерзает на табурете, рассеянно оглядывая хижину.

— Так куда он делся? Тот странник? – нарушает неловкое молчание Оля. Голос у нее слегка дрожит.

— Наверное, не захотел оставаться после того, что случилось, – говорю я сквозь стиснутые зубы. В сотый раз желаю снова увидеть Воланда – хотя бы для того, чтобы раскроить ему голову. Как Пшемыслав раскроил голову Богне.