Книга Тени Гонконга, страница 15 – Кристен Лэш

— Да боже мой, Третья Сестра, начинай уже снова разговаривать, – говорит Старшая Сестра. Я прямо чувствую, что она закатывает глаза, – она часто так делает. Ма обычно говорила, что у нее глаза так и останутся, как у камбалы. – Это смешно. Ма умерла, понимаешь? Умерла.

Я не отвечаю, и Старшая Сестра поворачивается на бок. Теперь она смотрит мне прямо в лицо.

— Не веришь? – говорит она. – Ма умерла. Все это знают. Просто не хотят сказать нам правду.

Я впервые понимаю, что Старшая Сестра больше нас всех похожа на ма. Как минимум лицом. Перепонок на ногах у нее нет. Еще она самая умная из нас – сама научилась читать по книгам па и даже Вторую Сестру научила. Старшая Сестра и меня пробовала научить, но я хоть и не воняю, а иероглифы запоминаю ничуть не лучше быка.

И у ма с ними тоже сложности. Поэтому на ее рисунках вместо подписи изящный цветочек пиона.

— Это из-за того, чем ма тайно занималась, чтобы заработать побольше денег, – шепчет Старшая Сестра. – Дело было постыдное, и она, наверное, умерла именно из-за этого, каким-то ужасным образом, так что теперь хранить тайну еще важнее, или придется слишком сильно потерять лицо. Все предпочитают делать вид, что ма вообще не существовало. Это они приняли настоящий обет молчания, Третья Сестра. Не ты.

Это невозможно. Это не может быть правдой.

Ма не могла бы тайно умереть без меня. Ни за что на свете.

— Зря я это все сказала – про то, какой у тебя голос. И как ты разговариваешь. Я не всерьез. – У Старшей Сестры голос у самой звучит немножко странно. – Кстати, я видела, чем ты по ночам украдкой занимаешься. Видела твои рисунки. Я думаю, если ты не перестанешь, у тебя начнет очень хорошо получаться. Ма говорила, что ни за что не перестанет рисовать, помнишь? Даже если у нее отберут материалы и она останется одна. Она говорила, что сделает кисти из мышиных хвостов, а бумагу из листьев катальпы. Помнишь?

Теперь я уже по другой причине не могу говорить – опять плачу.

Откуда вообще берутся эти слезы? У меня что, внутри что-то вроде нашего деревенского колодца, который такой темный и глубокий, что там всегда есть вода?

— Смотри, я тебе кое-что приготовила, – Старшая Сестра приподнимается и вытаскивает какую-то вещь у себя из-под головы. Это темный мешочек вроде того, в котором я держу конфеты, но побольше и совсем плоский. – Он мамин – был мамин. Ма велела отдать его тебе, если с ней что-то случится. Надо было сразу отдать, а я… Но я его не открывала. И не показывай его кому попало. Это от ма только тебе, пусть так и будет.

Я сажусь и пытаюсь развязать мешочек, но узел очень сильно затянут, а я очень сильно плачу.

— На самом деле ма тебя больше всех любила, – говорит Старшая Сестра.

Мы обе плачем. Я и не знала, что Старшая Сестра умеет плакать. Наверное, очень умные люди умеют делать много разных вещей, просто не всё показывают. Она плачет и повторяет:

— Пожалуйста, скажи мне что-нибудь, Третья Сестра. Хоть что-нибудь. Хоть какую-нибудь мелочь до того, как мы уснем.

Старшая Сестра не врала: на следующее утро па отправляется в путь и берет с собой одну меня. Это долгое и ленивое путешествие – сначала мы едем, подскакивая, на спине буйвола, потом на телеге, которая тянет нас вперед медленнее, чем я ползла бы на животе, а потом на поезде. И все это интересно только первые пять минут. К тому моменту, когда мы сходим с поезда, мне кажется, будто за это время могла смениться императорская династия, но па так и не говорит мне, куда и зачем мы едем. Он садится на лавку, а я опускаюсь на землю и играю с несколькими оставшимися конфетами. Время от времени мимо проезжают поезда. Дома сестры, наверное, ловят сверчков, а я пропускаю все веселье и сижу на скучной старой станции…