Книга Чайная роза Босфора, страница 5 – Мария Шарикова

— Нашёл, — подтвердил он. — Вернее, нам её предложили. И не от кого-нибудь, а от самого государя.

Повисла неловкая пауза и я не заполнила её восклицаниями.

— Ты слышала, конечно, о переговорах с Оттоманской Портой? Нет? Впрочем, от молодых девиц этого и не требуется. Но суть в следующем. Новый договор между нашим императором и султаном Абдул-Меджидом предусматривает расширение торговых связей. И для закрепления оных... -Дядюшка выдержал театральную паузу, какая бывает у людей, которые очень любят звук собственного голоса. — ...решено скрепить их брачным союзом. Не династическим, разумеется, но достаточно значительным, чтобы обе стороны остались довольны.

Я медленно поставила чашку на блюдце. Оно звякнуло слишком громко в наступившей тишине.

— Брачным союзом, — повторила я. — Вы имеете в виду...

— Я имею в виду, дорогая моя, что тебе оказана неслыханная честь. Ты станешь женой Эмира-паши, одного из самых влиятельных людей при султанском дворе. Молод, хорош собой, воспитан во Франции, обласкан доверием Абдул-Меджида. Османская империя — это не дикая Турция, какой её малюют в простонародье. Это цивилизованная держава. А ты станешь первой русской княжной-христианкой, которая войдёт в дом османского паши такого ранга. Шейх-уль-ислам дал особое разрешение. Это дипломатическая победа, Софи. Тебя будут принимать при европейских дворах. Твой статус будет...

— Мой статус будет статусом заложницы, — сказала я тихо.

Дядюшка осёкся. На лице его на миг проступило нечто, похожее на досаду, но он быстро стёр его усмешкой.

— Ты драматизируешь. Вечно вы, девицы, драматизируете. Какой заложницы? Ты будешь госпожой в богатейшем доме Константинополя, с прислугой, с выездом, с драгоценностями. Эмир-паша, я узнавал, слывёт повесой, но человек он обходительный и не жестокий. Французский знает в совершенстве. Чего тебе ещё желать?

Я смотрела на него и молчала. Чего мне ещё желать? Свободы! Права распоряжаться собственной судьбой! Возможности не быть разменной монетой в политической игре мужчин, которые никогда не спросят моего согласия.

Но я молчала, потому что за четыре месяца в этом теле хорошо усвоила: споры здесь ничего не решают. Особенно споры женщины с мужчиной, в чьих руках находятся деньги, документы и власть.

— Вы, кажется, сказали, что дело уже решённое, — произнесла я наконец. — Зачем же вы спрашиваете моего мнения?

Дядюшка поморщился.

— Я не спрашиваю, Софи. Я ставлю тебя в известность. Из уважения к нашей родственной связи и памяти твоего покойного отца.

Из уважения. Забавно! Из уважения к памяти моего отца он продавал фамильные портреты и держал усадьбу в чёрном теле, спуская доходы неизвестно куда. Из уважения он ни разу не приехал, когда я умирала от горячки.

Но вслух я сказала другое.

— Когда?

— Что «когда»?

— Когда я должна ехать?

Дядюшка просиял. Видимо, он ожидал большего сопротивления. Или слёз, или истерики, уж этого добра у девиц девятнадцатого века, надо полагать, было в избытке. Но я не была девицей девятнадцатого века. Я была технологом, который привык анализировать условия задачи, прежде чем искать решение. А условия этой задачи были таковы: выбора мне не оставили, времени на сопротивление тоже, а ресурсов и подавно.

— В конце октября, — бодро ответил он. — Как только уладят формальности с документами и приданым. Приданое, кстати, будет обеспечено из сумм, выделенных на это дело казной. Ты не беспокойся, Софи, всё устроено наилучшим образом.