Книга Чайная роза Босфора, страница 8 – Мария Шарикова

Пароход между тем начал замедлять ход. Мы втягивались в порт, точнее, в Галату, северный торговый квартал, где швартовались иностранные суда. Я разглядела каменный причал, запруженный людьми, тюками, бочками, и среди всей этой суеты, я заметила небольшую группу, которая явно не занималась погрузкой и разгрузкой. Они стояли особняком, и что-то в их осанке, в том, как расступались перед ними носильщики, подсказывало: это за мной.

Я выпрямилась, разгладила складки дорожного платья из тёмно-зелёного сукна, отделанного скромной тесьмой, и поправила шляпку. Сердце колотилось где-то в ушах, но лицо моё оставалось спокойным. Я научилась этому за последние месяцы. Главное оружие женщины, у которой нет ни денег, ни прав, ни выбора, это лицо, не выражающее никаких эмоций.

Дуняша подхватила саквояж, и мы начали спускаться по трапу. Ступени были мокрыми от утренней сырости, и я ступала осторожно, сосредоточившись на том, чтобы не поскользнуться. Возможно, именно поэтому я сразу не увидела того, кто стоял впереди встречающих.

А когда увидела, едва не остановилась посреди трапа.

Потому что он оказался совершенно не таким, каким я его себе представляла.

За те недели, что я провела в пути, у меня было достаточно времени, чтобы нарисовать в воображении портрет будущего мужа. Османский паша, думала я, должен выглядеть как актёр из сериала — смуглый, черноглазый, с восточной пластикой и пронзительным взглядом, от которого у героини подкашиваются ноги. Я ожидала человека, похожего на султана Сулеймана в исполнении Халита Эргенча, или на того красавца из «Черной любви», который играл Кемаля.

Но мужчина, стоявший на причале, не был похож ни на одного турецкого актёра из тех, кого я знала.

Он был высок, широк в плечах и очень прям. Его выправка выдавала военного с головой. Он был одет в османскую военную форму европейского покроя: тёмно-синий мундир с красным воротником, плотно облегающий грудь, чёрные брюки, заправленные в высокие сапоги. Его голова не была покрыта чалмой или феской. И его лицо было вовсе не восточным.

Тёмно-каштановые волосы, коротко подстриженные по последней парижской моде, волнились у висков. Черты его лица были скорее европейскими, чем азиатскими: прямой нос с едва заметной горбинкой, твёрдый подбородок, скульптурно очерченные скулы. Кожа была светлой, смуглее чем моя, но не оливковой, а какой-то теплоты, словно он много времени проводил на солнце, но не был предрасположен к загару. Лёгкая небритость, вернее, не та небритость, что бывает у неопрятных людей, а та, что появляется к вечеру после утреннего бритья, покрывала его щёки и подбородок, придавая лицу немного суровое, мужественное выражение.

Но глаза… Вот что поразило меня больше всего.

Они были серо-голубыми. Не карими, не чёрными, не янтарными, а светло-серыми с голубизной, как вода в Босфоре, когда солнце стоит высоко. И при этом их обводила тонкая, но отчётливая чёрная кайма, отчего взгляд казался глубже и контрастнее, чем можно было ожидать от такого светлого оттенка. Эти глаза смотрели на меня, не мигая, и выражение их было... Пустым. В них не было любопытства, ни тепла, ни даже простой человеческой заинтересованности. Только холодная учтивость человека, который делает то, что велит долг, и не испытывает по этому поводу никаких чувств.