Книга Чайная роза Босфора, страница 1 – Мария Шарикова

Софья

Тверская губерния, Российская империя, сентябрь 1856 года

Первое, что я узнала об этом теле, — оно боится сквозняков.

Не знаю, кто и когда внушил бедной княжне Вяземской, будто осенний ветер способен уложить её в могилу быстрее чахотки, но убеждение это сидело в костях намертво. Доставалось оно и мне. Стоило распахнуть створку, как плечи сами собой сжимались, а пальцы тянулись к шерстяной шали прежде, чем рассудок успевал напомнить: ты, вообще-то, выросла в двадцать первом веке, где сквозняки никого не убивали.

Но тело помнило. Тело знало то, чего не знала я.

Вот и теперь, стоя у высокого окна малой гостиной, я поймала себя на том, что кутаюсь в оренбургский платок, хотя в комнате вовсе не было холодно. Просто за мутноватым стеклом ветер гнул к земле пожухлые георгины, и этого зрелища оказалось достаточно, чтобы по спине пробежал неприятный холодок.

Я нарочно не отошла от окна.

Маленькая победа. За последние четыре месяца таких побед набралось на целую коллекцию.

Первой была победа над зеркалом. Когда я впервые увидела чужое отражение в потускневшем от времени овале туалетного столика, меня едва не хватил удар — и это не фигура речи. Представьте: вы засыпаете в своей квартире, уставшая после смены в чайной лаборатории, а просыпаетесь в душной комнате с низким потолком, под периной толщиной с армейский матрас, а над вами склоняется испуганная старуха в чепце и шёпотом твердит: «Княжна, княжна, вы горите вся...»

Я тогда действительно горела. Воспаление лёгких, как позже объяснил уездный доктор. пожилой немец с седыми бакенбардами, от которого разило камфарой и табаком. Настоящая Софья Вяземская, юная княжна девятнадцати лет от роду, подхватила простуду во время верховой прогулки и слегла, не приходя в сознание. А пришла в себя уже я.

Тогда, в первую неделю бреда, я ещё надеялась, что это сон. Или кома. Или какая-то нелепая ошибка мироздания, которая сама собой рассосётся. Но дни складывались в недели, жар спадал, а я оставалась в чужом теле, в чужом доме, в чужом веке, и ничего не менялось.

Второй победой стало имя. Горничная Дуняша, дважды повторив мой вопрос «как меня зовут?», расплакалась и побежала за доктором. Пришлось выкручиваться: притвориться, будто болезнь отшибла память. Доктор важно покивал, прописал пиявки и заверил домашних, что «амнезия пройдёт вместе со слабостью грудной клетки». Слабость постепенно прошла. Память настоящей Софьи так и не вернулась.

Но люди вокруг говорили, и я слушала. Собирала сведения, как археолог собирает черепки: по фразам, оброненным за столом. По шёпоту прислуги. По состоянию белья в шкафах и чернильным пятнам на письменном столе. Картина складывалась удручающая.

Софья Андреевна Вяземская осталась сиротой в четырнадцать лет. Отец, князь Андрей Петрович, умер скоропостижно, не оставив сыновей. Мать скончалась годом позже, так и не оправившись от удара. Родовое имение, и без того обременённое долгами, перешло под опеку троюродного дядюшки, Алексея Платоновича Татищева, человека с репутацией практической и не слишком щепетильной. Дядюшка не был злым. Он он был расчётливым, а это немного хуже.

Именно он перевёз осиротевшую княжну из Петербурга в тверскую глушь, подальше от столичных кредиторов отца, поближе к собственной выгоде. Именно он управлял остатками имения так, чтобы оно приносило доход прежде всего ему самому. Именно он за шесть лет довёл хозяйство до такого состояния, что дом Вяземских, некогда полный званых вечеров и музыки, теперь стоял почти пустым, лишь в нескольких комнатах теплилась жизнь, да и та отапливалась из экономии дровами пополам с хворостом.