Книга Чайная роза Босфора, страница 3 – Мария Шарикова

За окном мелькнуло что-то тёмное. Я пригляделась: к крыльцу подкатила дорожная карета. Старая, с потускневшим гербом на дверце, но ещё крепкая, запряжённая четвёркой лошадей, которые сейчас раздували бока и роняли пену на мёрзлую землю. Видно, гнали от самой станции без остановок.

Из кареты выбрался мужчина.

Я отступила от окна на шаг, хотя меня едва ли могли заметить сквозь мутноватое стекло. Сердце, чужое сердце, сердце настоящей Софьи, почему-то сжалось болезненно и резко, словно предчувствовало дурное.

Мужчина поправил воротник дорожного сюртука и зашагал к парадному крыльцу. Шёл он хозяйской походкой широко, уверенно, не оглядываясь по сторонам. Так ходят люди, которые привыкли распоряжаться и не ждут возражений.

Я узнала его. Не памятью. Памятью настоящей Софьи я не обладала, а по описаниям, которые успела собрать за четыре месяца. Высок, широк в плечах, лицом сухопар, усы пшеничные, подстрижены коротко, по последней петербургской моде. Лет сорока пяти, но держится молодцевато. Алексей Платонович Татищев, троюродный дядюшка и опекун. Тот самый, что продавал фамильные портреты и приезжал в Вяземское не чаще двух раз в год, обычно затем, чтобы осмотреть хозяйство и подписать бумаги.

Сейчас за окном стоял сентябрь. Его предыдущий визит был в мае, перед самой моей болезнью. Если он явился снова, да ещё и без предупреждения, значит, случилось нечто важное.

Или выгодное.

Я отвернулась от окна, одёрнула платье — тёмно-синее шерстяное, скромное до уныния, и пошла к двери. На пороге задержалась, переводя дыхание.

Он не должен ничего заподозрить. Никто не должен. За эти четыре месяца я научилась одному простому правилу выживания: в девятнадцатом веке женщина, у которой нет ни денег, ни семьи, ни положения, может защитить себя только одним — безупречной маской. Маской благовоспитанной княжны с расстроенным здоровьем и покладистым нравом. Пока они видят во мне слабую больную девочку, они не видят во мне угрозы. А значит, не видят и меня.

В гостиной уже слышались голоса.

Я спустилась по лестнице медленно, как подобало скромной племяннице: одна рука скользит по дубовым перилам, вторая придерживает шаль у горла. Шаг укороченный, дыхание чуть неровное, ни дать ни взять девица, которую ещё вчера пользовали пиявками. На последней ступени я на мгновение замерла, прислушиваясь.

Голос дядюшки, гулкий, хорошо поставленный, с теми барскими интонациями, которые не спутаешь ни с какими другими.

-...не вижу смысла откладывать. Дело решённое, и чем скорее мы приведём всё в надлежащий вид, тем лучше.

— Но, Алексей Платонович, Софья Андреевна ещё не вполне поправилась после горячки, — возражал кто-то тихо. Кажется, старая няня Марфа Степановна. — Доктор говорил ей покой нужен, и чтобы никаких волнений...

— Ваш доктор, — перебил Татищев с лёгким презрением, — лечит простуды. А я лечу состояние. Смею вас заверить, мой курс куда действеннее. Где моя племянница?

— Я здесь, дядя.

Я вышла из тени лестницы в круг света от масляной лампы. Дядюшка стоял посередине гостиной, расставив ноги и заложив руки за спину, точь-в-точь генерал на смотре. Он повернулся ко мне всем корпусом, и на его лице-сухом, с резкими складками у рта, на мгновение мелькнуло выражение, которое я не успела разгадать. То ли досада, то ли расчёт, то ли нечто иное, спрятанное за маской любезности.