Книга Лучше не знать, страница 51 – Виктория Шмелева

На войне было страшно и вместе с тем очень просто, а жизнь мирная, обыкновенная за время кампании стала незнакомой, будто костюм, годы провисевший в шкапу. Лесновский ушел на войну корнетом, дослужился до ротмистра и, в отличие от многих своих товарищей, не любил вспоминать о боях. Во время затишья он тосковал и маялся, но, едва заслышав полковую трубу, рвался вперед, стараясь победить не только супостата, но и свой страх, который за годы притупился, но так до конца Лесновского и не покинул. Война оставила не только раны, но и бессонницу, ночные кошмары. Арсений не верил рассказам тех, кто, бахвалясь и стремясь очаровать какую-нибудь даму, утверждал, что страх ему неведом. Среди настоящих вояк Лесновский таковых «смельчаков» не встречал, хотя повидал всякое.

Первый бой оглушил его какофонией звуков. Казалось, грянул огромный оркестр, и музыка стремилась накрыть собой все эти бегущие, скачущие, кричащие и стреляющие фигурки. Себя Арсений тоже видел словно со стороны – маленьким и почти незаметным. А музыка нарастала, накрывала все плотнее, заставляла пришпоривать коня. Вокруг творилось невообразимое: что-то летело, пищало, взрывалось, лязгало и брызгало. Приобретя опыт баталий, Арсений понемногу научился разбирать в этом хаосе мелодию. Сильные доли, повторяющиеся аккорды, эти вечно спорящие piano и forte, moderato, allegro, prestissimo и lento, которые потом еще долго настигали его – даже во сне.

Осенью 1813 года под Лейпцигом Лесновский был ранен в плечо и попал в лазарет. Он полагал себя настоящим счастливчиком. В самом деле, что значит сия царапина по сравнению со смертельными ранами и гибелью товарищей! В лазарете рядом с Арсением лежал штабс-капитан, раненный картечью в живот. Он метался в бреду уже который день, а полковой лекарь лишь сокрушенно качал головой, осматривая гноящиеся раны страдальца. Было ясно, что жить бедняге осталось недолго.

Но и везение Лесновского выглядело сомнительным. Злополучная царапина заживала весьма медленно: был сильно поврежден сустав. Однажды ночью Арсению не спалось: его мучили боли, а потом навалилась глухая тоска. Рядом умирал боевой товарищ. Лесновскому сделалось тошно: этот храбрец, не убоявшийся вражеских пушек, впереди всех атаковавший неприятельские флеши, вот-вот покинет этот мир, и поделать с этим ничего нельзя. Арсений хотел было помолиться, чтобы Господь облегчил страдания штабс-капитана, но слова молитвы будто забылись в одночасье, все до единого. Хотелось кричать, спорить со Всевышним, спросить: «Как же так? Почему? Разве так можно?!» Этого славного рубаку лишь недавно перевели в полк, но Лесновскому стало безумно его жаль.

Штабс-капитан, которого соборовали несколько часов назад, лежал совсем тихо, больше не бормотал и не вскрикивал. Возле его койки сидела, читая молитвенник, сестра милосердия. Иногда она поднималась со своего места, чтобы поправить раненому одеяло, прислушивалась к его дыханию и тихонько звала:

— Ваше сиятельство, вы меня слышите?

От пламени свечи по стене прыгали неровные тени, и Арсений угадывал в них то французов с ружьями наперевес, то себя, бегущего навстречу пушечному ядру. К рассвету он все же забылся сном.

Открыв глаза поутру, Лесновский покосился на соседнюю койку. Лицо штабс-капитана было прикрыто серой простыней. Арсений вздрогнул. Выходит, отмучился бедняга, закончились его страдания. На душе было муторно.