Книга Лучше не верить, страница 31 – Виктория Шмелева

— С добрым утром, сударыня! – Художник поклонился, встав из-за стола и вытирая руки салфеткою. – Не желаете ли подкрепить силы перед сеансом?

Глафира от угощения отказалась, и Худякин был этому явственно рад. Весь сияя в предвкушении, он кликнул горничную и велел помочь барышне переодеться. Платье, извлеченное из коробки, будто поблекло и выглядело усталым. Пока Устинья возилась с завязками и крючками, Глафира, будто между прочим, спросила, разъехались ли гости.

— Какие разъехались, а кто и остался, – неохотно буркнула горничная. – К примеру, княгиня Убейконь… Прости господи, дал же Бог фамилию-то! Так вот, она с мамашей, сестрой, значит, нашего барина, и дочкою покамест тута. Кажись, завтрева отбывают-с.

— А… княжна Шабурова?

— Изабелла Георгиевна уехали-с. – Устинья поджала губы, словно опасаясь сказать лишнего.

— Давно? – Глафира и сама не знала, зачем спрашивает.

— Вчерась. – Горничная с сопением завязала последнюю, изрядно перемятую ленту и выпрямилась. – Готово, барышня. Пожалте в гостиную! Федот Макарыч ждут-с.

Известие о том, что Изабеллы больше нет в усадьбе, Глафиру ободрило. Она хотела было осведомиться о Гордее, но в последнюю минуту остереглась, боясь вызвать ненужные толки. Отъезд соперницы – новость определенно радостная. Глафира озадачилась, будто споткнувшись о слово. «Соперница»? Полно, куда ей тягаться с княжной Шабуровой! Надобно признать правду. Но как бы там ни было, с глаз долой – из сердца вон. Вдруг Гордей уже позабыл свою хорошенькую кузину? Отворяя дверь в гостиную, Глафира улыбнулась своим мыслям.

Второй сеанс дался Глафире легче первого. Вняв ее мольбам, живописец согласился делать перерывы. Глафира получила позволение разминать затекшие члены, употреблять прохладительные напитки, споро доставляемые Устиньей и Трифоном, и теперь чувствовала себя гораздо свободнее. Даже фермуар уже не казался ей таким ледяным, а, наоборот, приятно холодил кожу в жаркий день.

В два пополудни, когда в гостиной, несмотря на открытые оконные створы и балкон, стало уже совсем душно, появился Касьян Петрович – благодушно-сонный, с припухшими веками, в крестьянской рубахе с распахнутым воротом, широких штанах, мягких домашних туфлях с изогнутыми носами и потертой жилетке с засаленным передом.

— Верите ли, любезная Глафира Андреевна, поднялся засветло, дабы совершить моцион, оседлал Зефира, промчался верхом по окрестностям, как в молодые годы, и был свеж, аки розовоперстая Эос, – кокетливо сетовал старый граф. – А потом вашего покорного слугу словно тучей грозовой накрыло, сморило, и сон был так тяжел! Уж так тяжел… Пробудился я лишь сейчас. Эх, старость не радость! Завидую я Гордею, Беллочке нашей, Федоту Макаровичу да вам, юная прелестница! Ох и завидую…

Белянов-старший поглядывал на гостью лукавым взором, играл глазом, как тот самый конь Зефир. Глафира хотела было осведомиться у старого графа, почему не видно его сына, но Касьян Петрович уже отошел от кресла и заглянул Худякину за плечо.

— Ты вот одно мне скажи, Аполлодор-тенеписец. – Граф наклонил голову набок и огладил щетину на подбородке. – Почему все так темно и мрачно, а? И где же тут обещанная лесная нимфа? Сходство определенно есть, но скрытые смыслы покамест не проступили.

— Ах, ваше сиятельство, – поморщился Худякин. – Вольно же вам насмешничать! Потерпите немного. Твердил я вам неоднократно, что не нужно неоконченную работу оценивать. Вы моему совету не вняли-с, и напрасно. Это, изволите ли видеть, набросок углем и карандашом. А портрет будет писан маслом.