Книга Лучше не верить, страница 34 – Виктория Шмелева

— Это еще почему?

— Так Касторка, ирод, третьего дня говяжьей голяшкой угостился на заднем дворе, а опосля на простор вырвался да десять душ покусал. – Устинья опасливо покосилась на побледневшую княгиню. – Дед Прохорыч с того чуть было не обезножил, а Васятке дохтур оторванную руку пришивал иглой аршинной, ваше сиятельство! Ох и страшная игла-то!

— Святые угодники! Да не пришивал, а зашивал. Не пугай гостей-то! – пропустив «ирода» мимо ушей, одернул Устинью граф. – Уж больно вы все заливать мастаки, спасу нет! Трифон! Айда спасать собаку!

Белянов-старший поднялся со своего места и направился к двери.

— Не серчайте, батюшка барин, но не могу я!

Подрагивая подбородком, здоровенный слуга помотал головой и прикрыл глаза, а потом показал из-за спины плотно укутанные в белую тряпицу пальцы левой руки.

— Ты что это? Кнута захотел?! – насупился Касьян Петрович. – Сказано тебе…

— Папенька, дозвольте, я попробую! – выдвинулся вперед Гордей. – Пропустите, господа! Время не ждет.

Белянов-младший, на ходу застегивая ворот рубахи, скорым шагом покинул столовую. За ним поспешили остальные, в том числе Глафира. Сбежав с крыльца, Гордей свернул не налево, куда во время прогулки ходила Глафира, а направо, на липовую аллею. Промчавшись по ней вслед за молодым графом и другими участниками событий и свернув направо вторично, она оказалась в дальней части сада, где доселе ни разу не бывала. Здесь в окружении лип и молодых кленов нежился на солнце пруд правильной круглой формы. Несмотря на небольшой размер (от силы саженей десять до другого берега), глубина его была изрядна: там, где на него ложились тени, вода была темна, аки чернила.

На ближнем берегу, на светло-золотистом песочке сидела с потерянным видом пожилая дама, облаченная, несмотря на жару, в серо-лиловое платье грубой шерсти и похожую на мужской цилиндр темную шляпу с высокой тульей. Запястье ее было кое-как обмотано носовым платком, на котором уже проступили бурые пятна.

Рядом с ней рыдала, громко икая, хорошенькая девочка лет четырех с пепельными кудряшками и веснушчатым носиком. Мордашка ее покраснела и опухла от слез. Подол розового платьица, чулки и туфли были густо вымазаны в иле. Завидев мать, девочка протянула к ней руки, сморщила носик, скривилась и зарыдала еще горше. Арина Аполлоновна подбежала к ней, подхватила на руки, принялась качать, что-то приговаривая.

Чуть поодаль, возле старого дуба, наполовину безлистного и черного от давнего удара молнии, стояла, гордо выпрямив спину и пристально глядя вдаль, давешняя сумасшедшая старуха в трауре. Яркий веер висел на поясе, как спущенный флаг.

Страшной собаки нигде не было видно. После рассказа о пострадавших слугах Глафире стало не по себе: пресловутый Кастор представился ей огромным чудищем, которое где-то затаилось в ожидании новой жертвы.

— Изольда Карловна! Изольда Карловна! – Гордей потряс гувернантку за плечо. – Где Кастор? Лиза, ты его видела? Что произошло?

Девочка не отвечала, уткнувшись в плечо матери и тихо всхлипывая. А бонна, очнувшись, неопределенно махнула здоровой рукой куда-то вперед.

— Оно селиться бес, – с усилием выдавила она, наконец указывая на водную гладь. – Оно… есть там! Туда.

— Матерь Божья! Неужто утоп зверюга? – пробормотала, перекрестившись, Устинья.