Книга Лучше не верить, страница 30 – Виктория Шмелева

Федот Макарович уверенно взял даму под локоток и, подталкивая, повел к двери. Старуха упиралась и все оглядывалась на Глафиру, которой хотелось спрятаться за спинку кресла, а потом вдруг тяжело закашлялась, сгибаясь чуть ли не пополам. Художник брезгливо отпрянул.

Тут дверь гостиной отворилась. Вошли Касьян Петрович, а с ним Устинья с огромным многосвечным канделябром. За ней показались Гордей с хохочущими близняшками, Изабелла с каким-то долговязым господином и папенька в компании краснолицего Ильпухина.

— Ну-с, Федот Макарович, приказываю тебе: работе – шабаш! – весело воскликнул старый граф, потирая ладони. – Вольно тебе Глафиру Андреевну мучить и голодом морить, но мы это сей момент прекратим. Будет, будет на сегодня. Пожалуйте все ужинать и чай пить!

Последней в гостиную проскользнула незнакомая девица в темном платье, очень напоминавшем одежду Устиньи. Но светлая кружевная накидка ручной работы и крупные перстни на пальцах выдавали благородное происхождение.

— Простите! Ах, ради бога, простите! – кинулась она к старухе, рядом с которой топтался Худякин. – Дозвольте, я заберу мою матушку! Maman, venez avec moi!^[18] Вам пора принять лекарство. Вот так, обопритесь о мою руку, и потихоньку, потихоньку. Простите нас великодушно!

Девица вымученно улыбнулась, а затем медленно повела старую даму к выходу. Гости расступились перед ними, лакей отворил дверь. Кто-то задал девице вопрос, та что-то неразборчиво ответила. Старуха же, казалось, никого не замечала, шла низко опустив голову и хрипло дышала. Но возле двери обернулась, нашла взглядом Глафиру, многозначительно кивнула и только после этого покинула комнату.

* * *

После мучительного позирования Глафире не хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать. Она мечтала лечь на пол, вытянуться и не шевелиться. Лежать долго-долго, и пусть сквозняки обдувают измученное тело! Глафира почти не помнила, как они с папенькой высидели ужин и добрались до дому. Она сразу упала на кровать и уснула беспокойным сном, а потом еще два дня приходила в себя. Ползала по комнатам, аки древняя старуха, обмотав себя шерстяным платком, хваталась то за поясницу, то за копчик и молилась, чтобы господин Худякин передумал и отменил следующий сеанс. Ведь живописцы – натуры такие переменчивые.

На исходе третьего дня из усадьбы прилетела записка. Глафира с замиранием сердца приняла ее от Никодима. Неужели Гордей? Но увы. Почерк был незнакомый, валкий, а подпись походила на задравшего хвост кота. Федот Макарович Худякин выражал упование, что Глафира Андреевна находится в добром здравии, и приглашал прибыть в усадьбу Беляновых для следующего сеанса позирования завтра же утром, к одиннадцати часам. Поглощенный своей идеей, живописец и в мыслях не держал, что нимфа может манкировать.

Прикинув так и эдак, она прислушалась к своему состоянию. Ломота в теле прошла, голову и шею тоже отпустило. Раз обещала, надобно ехать. Интересно, гости уже покинули имение? Особенно Глафиру занимала княжна Шабурова.

Твердо решив, что поговорит с художником и сократит время позирования, Глафира собралась на сеанс. Папенька для порядку поворчал за завтраком, да делать нечего: сам Касьян Петрович одобряет, и слова поперек тут не скажешь.

Никодим, как и в прошлый раз, доставил Глафиру аккурат к парадному входу. Вокруг была тишина, только в кустах щебетали какие-то птахи. Потом где-то неподалеку залаяла собака, захлебнулась рычанием и замолкла. Хозяева дома, поди, еще почивают. На ногах оказались лишь слуги да Худякин. Он допивал свой кофей и деловито листал свежую маркую газету. Кончики пальцев у Федота Макаровича, как и давеча за работой, были измазаны черным.