Книга Лучше не верить, страница 29 – Виктория Шмелева

— Глафира Андреевна, мне хотелось бы писать лицо нимфы полностью, а не только ноздри и подбородок. Ракурс, конечно, любопытный. Но соблаговолите не закидывать голову, аки лошадь на выгуле, покуда я вас о том не попрошу.

Худякин мигом подскочил и, взявшись пальцами за Глафирины виски, исправил положение. В шее у Глафиры что-то хрустнуло, неприятно отдалось в уши, и она вскрикнула. Но как ни странно, слезы тут же высохли, и на душе стало свободнее.

— Прошу простить мою тиранию, но в нынешнем положении командую я, – художник изобразил легкий поклон. – Так-то лучше. Ну-с, приступим.

К концу первого часа Глафира изъерзалась: пружины впивались в мягкое место все больнее и никак не желали пощадить плоть. Глафира покашливала и вздыхала все выразительнее, а Федот Макарович, не замечая ее страданий, размахивал карандашом, отбегал от холста, подобно танцору, что-то бормотал, замирал, уставившись сквозь девушку, задумчиво дергал себя за кончик носа и, радостно хмыкнув, возвращался к работе. Потом он сменил карандаш на палочку угля и принялся что-то штриховать, да так неистово, что вскоре лицо его и рукава блузы оказались измазаны. Но художник не выказывал по этому поводу никакого беспокойства.

Граф Белянов с гостьей покинули гостиную и теперь пили чай на широкой террасе. Старая дама продолжала дремать и всхрапывать, но сменила позу. Теперь правая рука опиралась на подлокотник кресла, будто старуха во сне порывалась встать и куда-то отправиться.

Когда прошло полтора часа, в гостиную робко постучалась Устинья, которую барин послал разведать, как идет дело, и предложить живописцу и нимфе прохладительных напитков. Но Худякин прикрикнул на бедную горничную столь сердито, что та, пискнув, поспешила удалиться, а Глафире захотелось втянуть голову в плечи. Но попытайся она сделать это, Федот Макарович, скорее всего, живо применил бы к ней еще какой-нибудь прием из арсенала костоправа, и Глафира предпочла не рисковать, с трудом удерживая ноющую спину прямой.

К концу второго часа гостиную окутали сумерки, а у Глафиры разболелись плечи и поясница. Теперь она, пожалуй, понимала батюшку, в снегопады и дождь сетовавшего на ревматизм, и мечтала прилечь, приложив к больной спине теплую грелку.

— Федот Макарович, – робко окликнула она художника. – Вы не устали? Не стоит ли нам прерваться?

— А? Что-с? – Худякин тряхнул головой и потер глаза, размазывая уголь с пальцев. – Погодите, я еще не закончил…

Тут перед живописцем выросла черная тень в чепце, потрясла веером и, указывая на Глафиру похожим на кривой сучок пальцем, неожиданно громко прокаркала:

— Грешные мысли рождают грешные дела!

Глафира вздрогнула. Художник поморщился и сделал руками движение, будто собирался переставить старуху с дороги, как мебель. Но в последний момент отчего-то передумал.

— Мадам, нижайше прошу, соблаговолите уйти и не загораживать мне свет! Позвольте, я провожу вас на ваше место!

— Свет загораживают лишь темные помыслы, – развернувшись, возвестила старуха. – А ты, – повернулась она к Глафире, – ты помни: не о том думаешь. Не о том. Но студеная вода все грехи смоет.

Старуха еще несколько секунд посверлила Глафиру блескучими глазками, а потом вдруг хитро подмигнула и кокетливым жестом поправила съехавший на ухо чепец. От этого простого движения Глафире вдруг стало холодно и страшно, как бывало в детстве, когда она оставалась одна в темноте. Она хотела что-то сказать, чтобы урезонить старуху (по всему видать, та выжила из ума), но губы не слушались. Да и как давать отповедь пожилому и хворому человеку?