Книга Его собственность. Контракт на год, страница 32 – Евгения Зимина

— Ты… ты был там? — догадалась она. — В этом доме?

Он отвернулся, снова уставившись в темное окно.

— Она… она туда ездила. Иногда брала меня. Она шила для них занавески, привозила книги. Говорила, что у всех должен быть шанс. Даже у тех, от кого отказались. — Он горько усмехнулся. — Ирония, да? Она помогала брошенным детям, пока сама была брошена вашей семьей.

Софья смотрела на извещение. Перед глазами вставали лица: маленькая девочка с огромным бантом, старательно выводяшая краской солнце; рыжий мальчишка, смеявшийся над своим кривым цветочным горшком. Ей было стыдно. Глубоко, до тошноты стыдно. Она рисовала с ними, раздавала конфеты, чувствуя себя благодетельницей. А потом после всего что случилось просто забыла о них. Потому что не могла позаботиться даже о себе, не то что о ком-то другом…

— Мы должны что-то сделать, — сказала она, и ее собственный голос прозвучал твердо.

Он обернулся, удивленно.

— «Мы»? Какое дело тебе до них? Твоя совесть чиста.

— Нет, — резко ответила она. — Не чиста. И не в совести дело. Просто… это неправильно. Ты же сам видишь. Это неправильно.

— Мир построен на неправильных вещах, Софья. Я лишь констатирую факты.

— Но ты можешь это изменить! — она сделала шаг вперед. — У тебя есть ресурсы. Ты можешь купить это здание, перевести деньги, что угодно!

— И зачем? — в его голосе снова зазвучала знакомая насмешка. — Чтобы продолжить благотворительный фарс твоего отца? Чтобы эти дети росли, веря, что мир справедлив? Это будет ложью. Горькой и бесполезной.

— Чтобы они просто могли спать под крышей! — выкрикнула она, и в голосе ее прорвалось отчаяние. — Чтобы у них было место! Ты же сам знаешь, каково это — остаться без всего! Или ты так ненавидишь моего отца, что готов ради этой ненависти стать таким же, как он? Равнодушным к тем, кто страдает?

Она не думала, что говорит. Слова вырывались сами, подпитанные месяцами молчания, страха и этой новой, гнетущей вины. Она ждала взрыва. Ждала, что он в ярости схватит ее, вышвырнет, накажет за дерзость.

Но он просто стоял и смотрел. Смотрел так, будто она только что ударила его. Он был сыном женщины, которая шила занавески для сирот. Он был мальчиком, которого выгнали из семьи. И он был человеком, который годами копил ненависть, чтобы стать антитезой всему, что сделали с ним и его матерью. Но в своем стремлении уничтожить Захаровых, не превращался ли он в того самого монстра — равнодушного и все сжигающего на своем пути?

Он молча развернулся, подошел к бару и налил виски. Выпил залпом. Поставил стакан со стуком.

— Убирайся, — сказал он тихо, но уже без прежней силы. — Оставь меня.

Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она вышла, закрыв за собой дверь.

Всю ночь она не спала. Лежала и смотрела в потолок. Она думала о детях из приюта. О его матери. О нем. О той пропасти, в которую он смотрел каждый день.

Утром не было пробежки. Когда она вышла в гостиную, дом был пуст. На кухонном столе лежала записка.

«У повара новый список продуктов. Твой рацион меняется. Анжела пришлет новое расписание.»

Без подписи. Сухо. Но факт оставался фактом: он ушел, не увидев ее.

Она взяла записку в руки. «Рацион меняется». Интригующе. Что это могло значить? Неужели наконец-то закончится эта пытка зелеными смузи и вареной грудкой? Или, напротив, ужесточится, как наказание за вчерашнюю дерзость? Переведет ее на хлеб и воду?