Книга Его собственность. Контракт на год, страница 30 – Евгения Зимина

— С женой брата, — тихо договорила она.

Он резко встал, кресло отъехало с громким скрежетом.

— Хватит. Не касайся этого. Это не твое.

— Но это коснулось меня! — она тоже встала, впервые не испугавшись его порывистого движения. — Ты сделал это моим! Ты втянул меня в эту историю, в эту… эту свою вендетту! Я имею право знать, в чем меня обвиняют!

— Обвиняют? — он горько усмехнулся. — Тебя не обвиняют, Софья. Тебя используют. Как использовали ее. Ты — инструмент для достижения конца, который уже наступил. Твой отец мертв. Его империя — прах. Осталась только ты. Последний символ. И я его уничтожу.

— Уничтожишь меня? — ее голос дрогнул. — Превратив в… в такую же сломленную тень, как твоя мать? Разве это победа, Артем? Разве это сделает тебя счастливым?

Он обернулся. В его глазах полыхал такой огонь, что она отступила на шаг.

— Не смей сравнивать себя с ней! Никогда! Она была светом. Она была доброй. А ты… ты просто пешка. Дорогая, красивая глупая пешка. И твое предназначение — быть разменной пешкой.

Слова должны были ранить. Но они лишь подтвердили ее догадку. Он не хотел ее сломать физически. Он хотел уничтожить ее дух, ее «захаровскую» сущность. Чтобы от всего рода не осталось ничего, кроме горькой памяти.

— Я не пешка, — четко произнесла она. — Я твоя сестра… — И добавила вздрогнув от его колючего взгляда: — двоюродная.

Он пристально посмотрел на нее.

— Не переоценивай себя. — Процедил сквозь зубы. — Иди ужинать. И чтобы завтра к восьми утра отчиталась по компании.

Он снова повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Софья вышла. В столовой ее ждала та же зелень, и кусок белой рыбы. Прогресс. Она ела, не чувствуя вкуса, ее мысли были там, в кабинете, с человеком, который ненавидел ее.

Позже, уже в своей комнате, она взяла тот телефон. Зашла в меню. Никаких игр, никакого браузера. Только звонки и смс. Она открыла окно нового сообщения. Набрала его номер. И замерла.

Что она могла ему написать? «Мне жаль»? Он отвергнет. «Я ненавижу тебя»? Это уже не было полностью правдой. Правда была где-то посередине, в том темном, неудобном месте, где жалость смешивалась со страхом, а понимание — с отвращением к самой себе.

Она стерла номер. Положила телефон. И подошла к своему тайнику в нижнем ящике тумбы. Там лежала та самая карамелька от Галины Сергеевны. И еще один предмет — простой карандаш, который она утащила неделю назад из кухни, когда мыла посуду. И клочок бумаги от упаковки нового постельного белья. На обратной стороне он был глянцевым и белым. Не холст, но…

Она села на пол, прислонившись к кровати, и начала рисовать. Линии складывались в лицо. Суровое, с резким подбородком, напряженным ртом. И глаза. Глаза, в которых она пыталась уловить не лед, а ту боль, что пряталась за ним. Она рисовала его.

Она рисовала, пока пальцы не онемели, а за окном не начал сереть рассвет. Рисование всегда было для нее способом понять мир. И сейчас она пыталась понять его.

Утром, перед пробежкой, она спрятала рисунок под матрас. А когда вышла в прихожую, он уже ждал. Его взгляд скользнул по ее лицу, заметно осунувшемуся за ночь.

— Не спала? — спросил он без предисловий.

— Разбирала компанию, — сухо ответила она.

На его губах дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее усмешку.