Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 48 – Полина Мирская

— Озноб, — сказала она тихо. — Потом будет жар. Потом пот. А потом всё повторится через день или через два.

— Откуда вы знаете? — спросил полковой фельдшер — немолодой, рыхлый, с красным носом и мутными глазами. От него разило водкой.

— Потому что это перемежающаяся лихорадка, — сказала Алёна. — Летом в лагере их кусали комары с болот. Болезнь затаилась в крови. А теперь, когда они ослабли, вернулась.

— Комары? — фельдшер фыркнул. — Комары, сударыня, кусаются, а лихорадка от гнилого воздуха. Миазмы. Это все знают.

Генерал, вошедший следом, бросил на фельдшера один короткий взгляд, и тот осёкся на полуслове.

— Сколько хины вы им дали? — спросила Алёна.

— Как положено. По драхме. Три раза. С утра.

— Покажите.

Фельдшер принёс деревянный ящик с казённым клеймом гильдии. Внутри, в холщовых мешочках, лежала бурая крошка коры. Алёна взяла щепоть, растёрла между пальцами. Потом, не раздумывая, положила на язык.

Хина горькая. Невероятно, нечеловечески горькая — во рту после неё долго держится вкус, от которого сводит скулы. Алёна помнила этот вкус по университетскому практикуму, по одному-единственному разу, когда преподаватель заставил их попробовать — «чтобы запомнили навсегда».

Эта кора была горьковатой. Чуть-чуть. Как кора старой ивы.

— Это не хина, — сказала Алёна. — Вернее, хины тут на донышке. Для запаха. Всё остальное — подделка. Они пили мел и иву, ваше превосходительство. Неделями.

Генерал молчал. Только воздух в бараке вдруг стал ощутимо теплее, и один из трясущихся солдат судорожно вздохнул, будто его укрыли ещё одним одеялом.

— Что им нужно? — спросил генерал.

— Настоящая хина. Этот приступ они переживут — он кончится сам, такая у этой лихорадки природа. Но через день придёт следующий, а сил у них уже нет. Третьего кто-нибудь не переживёт.

Генерал сунул руку за пазуху и вынул склянку, обмотанную холстиной. Банку правды Павла Ивановича.

Они посмотрели друг на друга.

Алёна знала, о чём он думает. Он думал о том же, о чём и она. В левой половине склянки лежала горсть настоящей московской хины. Единственная настоящая хина в Велиграде, в которой можно быть уверенным. Единственное доказательство того, что гильдия подменяла лекарства. Без неё записка Павла Ивановича — просто бумажка, которую можно назвать клеветой. Без неё Штраль выйдет сухим из воды.

А с ней — трое солдат, которые через несколько дней могут умереть.

— Если мы её используем, — тихо сказал генерал, — доказательства не будет.

— Будет, — сказала Алёна. — Не такое. Другое. Я найду другое. Обещаю.

— А если не найдёте?

Алёна посмотрела на ближайшую койку. Солдат на ней был совсем молодой — лет девятнадцать, не больше. Рыжеватый пушок на щеках вместо бороды. Он лежал с закрытыми глазами, стуча зубами, и что-то шептал в бреду. Алёна наклонилась ближе и разобрала: «Мамка… мамка, холодно…»

— Тогда не найду, — сказала она. — Но этот мальчик доживёт до весны.

Генерал смотрел на неё ещё мгновение. Потом сломал сургучную печать одним движением пальца.

Хины в склянке оказалось немного. Алёна разделила её на весах, которые принёс фельдшер, — с точностью до грана, до пылинки, так тщательно, как никогда в жизни ничего не взвешивала. Три дозы. По одной на каждого. И одна маленькая щепоть — на донышке, в бумажке, — для проверки.