Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 111 – Полина Мирская

Напротив каждого — сумма. А внизу — подчёркнутое дважды: «Вернуть всё. До копейки. К Пасхе».

Ярослав Всеволодович Северский летел над ночным Велиградом.

Внизу спал город. Огни погасли один за другим — в домах, в лавках, в трактирах. Только кое-где ещё теплились окошки: у караульных в казармах, у пономаря на колокольне, у сторожей на рынке.

И одно — на Заречной. На втором этаже аптеки с новой вывеской. Слабый, жёлтый свет одной свечи.

Она не спала. Он знал это. Она никогда не спала, когда надо было что-нибудь записать, сосчитать, обдумать. Сидела сейчас, наверное, над своим журналом, с пером в руке, со складкой между бровей, и думала о том, как вернуть до копейки долги всему городу. Невозможная женщина.

Он сделал широкий круг над Заречной. Низко, бесшумно, чтобы не разбудить никого, кроме неё. Свет в окне дрогнул — будто кто-то поднял голову от стола. Потом в окне показался силуэт. Тонкий, в шали. Поднял руку.

Он ответил — коротко, тепло полыхнув в темноте. Не огнём. Просто светом.

Потом поднялся выше. Туда, где кончались облака и начинались звёзды. Туда, где было холодно, чисто и тихо. Туда, куда он не мог подняться больше полугода и куда теперь мог взлететь в любую минуту, когда захочет.

Огонь в груди горел ровно и ярко. Ничто его не держало. Ни лёд. Ни боль. Ни страх.

Кроме одного.

Он вспомнил лицо Штраля в суде. Холодное, вежливое, с ямочками на щеках. «Тогда мы понимаем друг друга».

И ещё он вспомнил, как Алёна, стоя у прилавка с медной шпилькой в пинцете, сказала: «Я думаю, что только начала».

Северский сложил крылья и камнем пошёл вниз, к казармам, к своей узкой походной кровати. На лету он прикидывал, сколько часовых поставить у аптеки к весне. Выходило — мало.

Утром, отпирая лавку, Агафья нашла на крыльце ящичек.

Маленький, нарядный, из полированного орехового дерева, перевязанный широкой чёрной шёлковой лентой с пышным бантом. Ни посыльного, ни саней, ни следов на свежем снегу — только сам ящичек, аккуратно поставленный на верхнюю ступеньку, у самой двери.

— Барыня! — крикнула Агафья в дом. — Барыня, вам подарок! Ох, красивый какой! Из Петербурга, поди, — тут вон и клеймо кондитерское, столичное!

Алёна спустилась. Взяла ящичек в руки. Он был лёгким. Под бантом была заткнута визитная карточка — плотная, кремовая, с золотым обрезом. На ней изящным почерком, без единой кляксы, было выведено:

«Поздравляю с победой, сударыня. До весны. К. Ш.».

Алёна медленно развязала ленту. Подняла крышку.

Внутри, на белой бумажной салфетке, ровными рядами лежали засахаренные миндальные орехи. Крупные, золотистые, в тонкой сахарной корочке. Столичная роскошь — такие продавали только в лучших кондитерских Петербурга.

Фосфор, вертевшийся у её ног, вдруг замер. Шерсть на загривке у него встала дыбом. Он прижал уши, оскалился и зашипел — так, как не шипел ни на Сысоева, ни на генерала, ни на пожар.

Алёна поднесла ящичек к лицу.

Пахло сахаром. Ванилью. Жареным миндалём.

И ещё чем-то. Едва уловимым, сладковатым, горьким. Запахом, который она узнала бы с закрытыми глазами. Тем самым, что тянулся когда-то из угла её лавки, с открытой полки, из склянки с притёртой пробкой, которую кто-то открывал чужими руками.

Горький миндаль.

Алёна медленно закрыла крышку. Перевязала ящичек чёрной лентой — аккуратно, тем же бантом. Поставила на прилавок.

— Агафья, — сказала она очень спокойно. — Пошлите Тимку в штаб. К его превосходительству. Скажите — пусть придёт. Сейчас.

— Барыня, а что это? — Агафья испуганно смотрела то на ящичек, то на неё. — Гостинец ведь… сладенькое…

— Это не гостинец, Агафья, — сказала Алёна. — Это вызов.

Она подняла глаза на верхнюю полку. Фосфор уже сидел там, за банкой с валерианой, и смотрел на неё сверху вниз — пристально, неотрывно, жёлтыми немигающими глазами. Как сторож, который знает, что охраняет.

«До весны», — подумала Алёна.

До весны оставалось шесть недель. До Пасхи — меньше трёх месяцев.

Запах сам по себе ещё ничего не доказывал. Горький миндаль кондитеры кладут и в честный марципан — для аромата, по ядрышку на фунт. От такого не умирают. Доказать может только цвет — и то, насколько он густ.

Она взяла с полки две чистые склянки. В одну — сахарную корочку с трёх орехов Штраля. В другую — для сравнения — щепоть тёртого горького миндаля из аптечного ящика, ровно столько, сколько положил бы честный кондитер. Поташ. Железный купорос. Потом — соляная кислота. Если в корочке было то, о чём она думала, первая склянка нальётся синевой, густой, как чернила. Берлинская лазурь — слишком красивый цвет для такого уродливого дела.

Алёна зажгла свечу.

Конец первой книги.