Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 28 – Полина Мирская

А сегодня он вспыхнул сам. Без гнева. Без боя.

Просто от того, что под его ладонью оказался локоть смертельно усталой женщины в ночной рубашке, с засохшей кровью на руках, пахнущей полынью и спиртом.

Северский остановился посреди улицы, и снег медленно ложился ему на плечи.

Глупость, сказал он себе. Совпадение. Усталость — он тоже не спал, всю ночь трясся в коляске из уезда. Огонь иногда вспыхивает сам, это бывало и раньше. Вдова тут ни при чём.

Но перед глазами упрямо стояло её лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с упрямо сжатыми губами. И взгляд — прямой, спокойный, без тени того подобострастного страха, с каким на него смотрели все в этом городе. «А вы бы не взялись, ваше превосходительство?»

Она солгала про отца. Это он знал точно. Прошлой зимой Вересов не раз бывал в гарнизоне, готовил лекарства для лазарета и много говорил за работой — и о молодой жене, и о её семье. Тамбовский помещик, разорившийся, умерший от холеры. Никакой медицины. Никаких книг.

И всё же она не лгала. Это он тоже знал — тем звериным чутьём, которое не раз спасало ему жизнь на границе. Она говорила правду. Какую-то свою, непонятную правду, в которой не сходились концы с концами.

Женщина, которая, по словам мужа, краснела, когда к ней обращались, и не смела поднять глаз от вышивки. И женщина, которая этой ночью вскрыла гнойную рану на ноге солдата твёрдой рукой хирурга.

Это не мог быть один и тот же человек.

Вересов. Северский нахмурился, вспоминая. Павел Иванович Вересов. Тихий, учёный, близорукий. Он ведь писал ему. Осенью, в сентябре, когда Северский ещё лежал в столице после ранения. Письмо пришло уже в Велиград, вместе с ворохом прочей почты, и Северский так и не собрался на него ответить. Кажется, аптекарь просил о встрече. По какому-то делу. Очень настойчиво просил.

Письмо, должно быть, до сих пор лежит в ящике его стола в штабе. Нераспечатанной пачкой с прочими прошениями, приглашениями и жалобами.

Северский развернулся так резко, что адъютант, ждавший его с лошадьми у поворота на Острожную, не успел даже вскочить в седло.

— В штаб, — бросил генерал. — Немедленно.

— Ваше превосходительство, а завтрак…

— В штаб.

Через полчаса, сбросив шинель прямо на пол, он выдвигал ящики стола один за другим и вываливал на сукно бумаги. Приказы. Рапорты. Счета. Приглашения на балы от княгини Лопухиной, перевязанные розовой ленточкой.

Письмо нашлось в самом нижнем ящике. Серый конверт, надписанный мелким аккуратным почерком с завитушками на заглавных буквах. «Его превосходительству генерал-майору Я. В. Северскому. Лично в руки. Весьма срочно».

Северский сломал печать.

Письмо было коротким. Всего несколько строк. Он прочитал их один раз. Потом второй. Потом медленно опустился на стул, не выпуская листа из пальцев.

«Ваше превосходительство. Простите мою дерзость. Мне стало известно, что лекарства, которые аптекарская гильдия Велиграда поставляет для нужд вашего гарнизона, подменяются. Я располагаю доказательствами. Боюсь доверить их бумаге и почте. Умоляю принять меня лично, как можно скорее. Речь идёт о жизнях ваших солдат. И, возможно, о моей собственной. Преданный вам П. И. Вересов».

Внизу стояла дата. Двенадцатое сентября.

Через пять недель после этой даты аптекарь Павел Иванович Вересов умер от «желудочной горячки».