Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 27 – Полина Мирская

— Что с ним стало?

— Умер. От лихорадки. — Генерал пожал плечами. — Подхватил её от раненого. Нового прислали молодого, из столицы. Тот рук не мыл. Солдаты опять стали умирать вдвое чаще. Я тогда думал, это совпадение.

— А сейчас?

Он не ответил.

Вместо этого он достал из-за пазухи кожаный кошелёк, вынул из него несколько монет и положил на прилавок рядом с Ефимом. Монеты блеснули жёлтым. Три золотых империала.

— Ефим остаётся здесь, — сказал он. — Пока вы не скажете, что его можно перевозить. Унтер Грохотов будет присылать человека за всем, что понадобится. Еда, дрова, всё. За лечение — это. Если мало, скажете.

Алёна посмотрела на золото. Три империала — тридцать рублей. Почти дневная норма, которую она себе высчитала. Почти в двадцать раз больше её трёхдневной выручки на мазях.

Отказываться было глупо. Брать — почему-то неловко.

— Это много, — сказала она.

— Это его нога, — ответил генерал. — Нога солдата стоит дороже. Я буду заходить каждый день. Проверять.

— Меня или его?

Вопрос вырвался сам собой, прежде чем она успела подумать. Генерал медленно повернул голову и посмотрел на неё — так, как, наверное, смотрел на противника на той стороне реки, оценивая, сколько у него сил.

— Обоих, — сказал он.

Он надел перчатки, кивнул Грохотову — тот снова вытянулся в струну — и направился к двери.

Алёна шагнула вслед, чтобы закрыть за ним засов. И в этот момент пол под её ногами вдруг накренился, как палуба. Бессонная ночь, недавняя горячка, голод, напряжение — всё навалилось разом. В глазах потемнело. Она протянула руку, чтобы схватиться за прилавок, и промахнулась.

Она не упала.

Чужая рука поймала её за локоть — крепко и бережно одновременно. Рука была горячей. Не тёплой, как бывают человеческие руки, а по-настоящему горячей, как нагретый солнцем камень, как бок печи. Жар прошёл сквозь тонкую ткань рукава, и Алёна на мгновение почувствовала его всем телом.

Она подняла глаза. Генерал стоял совсем близко. Огонь в его взгляде больше не тлел — он полыхнул, вспыхнул, на одно короткое мгновение залив тёмный янтарь чистым золотом. И тут же погас, словно его прихлопнули ладонью.

Генерал отпустил её локоть так резко, будто обжёгся сам.

— Вам нужно спать, сударыня, — сказал он сухо. — Если вы умрёте от изнеможения, кто будет лечить моего денщика?

И вышел, не оглянувшись.

Снег шёл крупными мокрыми хлопьями, таял на щеках и на воротнике шинели. Ярослав Всеволодович Северский шёл по Заречной улице быстрым шагом, и встречные мужики шарахались к заборам, сдёргивая шапки.

Он не замечал их.

Левый бок под мундиром ныл. Тупо, привычно, как ноет старая рана в сырую погоду. Пять месяцев она ныла так — с того самого дня на границе, когда он упал с неба с чужим зачарованным клинком под рёбрами. Пять месяцев ни один целитель не мог ему помочь. Ни барон Остен, ни старая графиня Зотова, ни столичные светила, которых присылал сам государь. Рана затянулась снаружи — розовым, ровным, чистым рубцом. А внутри продолжала жечь.

И огонь не отзывался. Пять месяцев он звал его — и огонь не приходил. Не разворачивал крылья. Не поднимал в небо. Тлел где-то на дне, как угли, присыпанные пеплом, и только иногда, в гневе или в бою, вспыхивал на мгновение — и тут же гас, оставляя после себя ноющую пустоту.