Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 24 – Полина Мирская

Потом, много лет спустя, она так и не смогла вспомнить эту ночь подробно. Только куски. Как будто память бережно убрала самые страшные кадры подальше, в тёмный чулан, и заперла на щеколду.

Она помнила, как перерезала грубые нитки шва, одну за другой, и как рана раскрылась, выпуская густой, жёлто-зелёный гной. Как Ефим выгнулся дугой и замычал сквозь ремень, а Грохотов навалился на него всем весом и забормотал: «Терпи, Ефимушка, терпи, браток».

Она помнила, как промывала полость кипячёной водой с солью — кружку за кружкой, пока вода не пошла чистой. Как убирала щипцами и ножиком то, что уже было мёртвым, — серое, неживое, — осторожно, миллиметр за миллиметром, боясь задеть сосуд.

Она помнила, что рядовой, совсем мальчишка, на середине побелел и сполз на пол, и Агафья, не выпуская свечи, одной рукой оттащила его к стене и сунула ему под нос нюхательную соль.

Она помнила, как Фосфор сидел на верхней полке, свернувшись вокруг пустой банки, и смотрел на всё это неподвижными жёлтыми глазами, не мигая.

И она помнила, как в какой-то момент поймала себя на том, что руки больше не дрожат.

Рану она не зашивала. Это было главным правилом, которое она вспомнила: гнойную рану не зашивают. Ей нужно дать дышать, дать гною выход. Алёна свернула полоску выкипяченного полотна и уложила в рану, оставив кончик снаружи — как фитиль у лампы. Наложила сверху рыхлую повязку, пропитанную тёплым раствором соли. Обмотала чистой простынёй.

— Всё, — сказала она и выпрямилась. Спина хрустнула. — Всё, Ефим.

Ефим выплюнул ремень. На коже остались глубокие следы зубов.

— Нога… на месте? — спросил он едва слышно.

— На месте.

— Ну… и слава Богу, — сказал Ефим и потерял сознание.

Остаток ночи Алёна просидела возле прилавка на табурете.

Каждый час она меняла влажную повязку. Поила Ефима, когда тот приходил в себя, — кипячёной водой с солью и мёдом, отваром ивовой коры от жара. Трогала его лоб. Считала пульс по старым часам Павла Ивановича, которые Агафья принесла сверху.

Грохотов сидел в углу на мешке с ромашкой и смотрел на неё. Он больше ни о чём не спрашивал. Рядовой спал у стены, укрытый шинелью, и во сне всхлипывал. Агафья задремала прямо на ступеньке лестницы, привалившись головой к перилам.

Около пяти утра лихорадка у Ефима начала спадать. Медленно, неохотно. Кожа на лбу стала влажной. Дыхание выровнялось. Красные полосы на бедре никуда не делись, но Алёне показалось — или ей хотелось, чтобы так показалось, — что они побледнели.

— Выживет? — тихо спросил Грохотов.

— Не знаю, — честно ответила Алёна. — Следующие два дня всё решат. Если жар не вернётся — выживет. И ногу сохранит.

— А ежели вернётся?

— Тогда я открою рану снова и почищу ещё раз.

Унтер долго молчал. Потом встал, расправил плечи, одёрнул шинель и вдруг поклонился ей — низко, в пояс, по-солдатски неуклюже.

— Сударыня, — сказал он. — Я тридцать лет служу. На Кавказе был. На границе был. Видел, как лекари полковые людей режут. И как маги лечат — тоже видел. Только ни разу не видел, чтобы кто-то так над простым солдатом сидел. Всю ночь. Задаром.

— Не задаром, унтер, — устало улыбнулась Алёна. — Я ещё возьму с вас за спирт. Он нынче дорогой.

Грохотов коротко хохотнул и снова сел на мешок с ромашкой.

За окнами серело. Ночная темнота становилась синей, потом серой, потом молочной. На улице закричал петух, ему откликнулся второй. Где-то вдалеке, за рекой, глухо пропела труба — в казармах на Острожной играли подъём.