Книга Еще 11 минут радости, страница 59 – Евгения Батурина

Может, поэтому меня беспокоят все Наташины кружки-студии, их количество и качество? Если она будет плохо петь, рисовать, играть, если не найдёт дела, в котором окажется хороша, которое полюбит по-настоящему, проект провалится. И, кстати, про «полюбит по-настоящему». Не перекрыла ли вся эта ответственность мою любовь к ребёнку? Не погребла ли под собой, не растворила ли, не разъела? Всю Наташину жизнь, все семь лет, я старалась делать для неё максимум, старалась справляться, старалась не опрокинуть волчок и не проворонить реактор, старалась, старалась. Чувствовала много тревоги, страха, иногда – бессилие, реже – удовлетворение от хорошо выполненной задачи, ещё реже – безмятежность («Ну какая она всё-таки хорошенькая, и глаза такого цвета интересного…»). А где же, собственно, любовь? Та материнская любовь, о которой пишут в книгах и статьях – всепоглощающая, безусловная, сбивающая с ног, как коварная волна? Меня не затопило этой волной ни в роддоме, ни после него, ни, кажется, до сих пор. Я ждала, прислушивалась к себе, призывала её, надеялась. Но нет. Я действительно вижу и замечаю, когда моя дочь рисует/поёт/лепит хорошо, а когда так себе. В отличие от Бестужева, которого захлёстывает восторг от каждого Наташиного чиха (буквально: он считает, что она чихает очаровательно, «как кротик»). Вот он, получается, нормальный, правильный родитель. А я – явный моральный урод. Значит, не вижу в Наташе человека на самом-то деле. Считаю её проектом, ответственностью, своим продолжением, и не лучшим. То есть, выходит, и не люблю…

Отлично я постояла на кухне, угу. И не спала ещё потом ночь – волчок не давал.

Незадолго до Нового года Наташина театральная студия показывала свой первый спектакль в школе. Вообще-то, планировался большой сборный концерт. Первое отделение – стихи, танцы, песни и прочие увеселения, второе – три спектакля трёх возрастных групп. У младшей, Наташиной группы, – рождественская притча, написанная самой руководительницей, учительницей английского.

Я очень не хотела идти. Почти до обморока!

Во-первых, туда уже собирались пойти несколько Бестужевых и моя мама в придачу – так счастливо совпало, она приезжала в Москву. То есть все всё увидят. А мама обязательно прокомментирует, причём и как актриса, и как режиссёр.

Во-вторых, я не люблю самодеятельность. Не люблю всё плохо, непрофессионально сделанное. А ничего другого филёвская дворовая школа предложить, скорее всего, не могла.

В-третьих, в конце декабря глянцевые редакции традиционно сдают самый толстый и трудный мартовский номер. И уйти с работы в пять часов вечера в будний декабрьский день для выпускающего всё равно что для врача сказать: «Ну, я пациента вскрыл, дальше сами, а мне надо в тетрис поиграть». Не по степени важности, конечно, а по степени наглости.

Итак, мероприятие было назначено на 18:00 (идеально для не работающих или «по-нормальному» любящих мам). Румянцева отправила меня домой аж в 16:30: день, как ни странно, оказался пустой. Так бывает – ждёшь полной загрузки, а все протелились и материалов мне отдали мало. Дома я даже успела собрать перегородившее комнату постельное бельё с сушилки и сложить его в шкаф. Одна наволочка никак не хотела ровно складываться, пришлось расправлять несколько раз. Покончив с бельём, я позвонила плечистому тренеру, Атланту Александру, уточнила, когда сдавать деньги за следующий месяц (Наташа сдавала хаотично, никак не могла постичь систему).