Книга Еще 11 минут радости, страница 58 – Евгения Батурина

Так вот, Наташа любила жизнь в разных её проявлениях. И заниматься, как и Петя Ермолаев, её неофициальный крёстный отец, хотела и пыталась всяким. А её официальный и настоящий отец Лёша Бестужев во всём свою дочь поощрял.

Любой кружок, любая секция, любая студия, рекламу которой вешали на столбах в нашем районе, – о да, запишите нас. Волглый рисунок якобы папы с якобы лошадкой на 23 февраля – «Как красиво! Повесим в твоей комнате?» Серо-буро-малиновый пояс по сомнительному «–до» – «Иди сюда, моя амазонка, круто ты его пяткой пнула, а?» Дрожащее до в хоре, исполняющем песню про влюблённого ёжика, хит группы «Барбарики», – «Наташкин, ты громче всех пела! Он был, наверное, когда-то колобком»! И пластилиновую вазу в форме варёной свёклы Бестужев хвалил, и аппликацию «Медведь с тремя глазами и двумя хвостами», и уж, конечно, любое Наташино нарядное платье. Она выходила – он восхищался. Такая у них была негласная договоренность.

Я относилась к успехам дочери более критично. Нет, хвалила, конечно, тоже, но с меньшим пылом, и про себя думала: ну… Кажется, рисует она совершенно обычно для девочек своего возраста. Как поёт, слышно плохо – в хоре отдельные партии давали более старшим детям. А ногами на борьбе они все махали неубедительно, зато тренер Саша – плечистый, как Атлант, и стоит, гордый, среди мелких своих воспитанников и воспитанниц.

В школу Наташа пошла, как и положено, с семи лет, в 2009 году. А там сразу же, чуть не 1 сентября, записалась в театральную студию, которой руководила учительница английского.

— О нет, – шёпотом сказала я Бестужеву на кухне, когда дочь, поделившись радостными новостями, отправилась спать. – Только не театр!

— Да ладно, Фроськин, – усмехнулся Бестужев. – Понимаю, конечно, у тебя дежавю и детская травма. Но на твою маман Наташка похожа ещё меньше, чем на Петьку. Не боись.

Шутка про Ермолаева уже к тому времени перестала быть обидной и превратилась в милый семейный мем.

— Не знаю, Лёш. – Я в сомнениях перестала вытирать чашку полотенцем и поставила её на стол мокрой. – Дело даже не в маме. Просто смущает меня вся эта комбинация «драмкружок-кружок-по-фото-да-ещё-мне-петь-охота».

— А если ей охота петь, что ж теперь? – возразил легкомысленный Бестужев.

— Да нет. Ничего… Но я такой не была. При наличии мамы, работающей в ДК, занималась только чуть-чуть гитарой, и то неофициально у Маргулиса, пока он не уволился.

— Ну, ты такой не была, а она такая есть. Она ж другой человек, – сказал муж серьёзно.

— Ты прав. Да.

— А ты как будто сейчас удивилась, – засмеялся Бестужев и пошёл в душ.

Я вытерла все чашки, включая сухие, погасила в кухне свет, но не ушла. Стояла, смотрела в тёмное окно и думала. Очевидная вроде бы фраза – «она другой человек». Моя дочь – не я. Она Наташа, я Ефросинья. Она блондинка, я серо-русая. Она уверенная в себе, лёгкая, дружелюбная, я… серо-русая. Она вот записалась в драмкружок, уже занимаясь в хоре, изостудии и спортивной секции плечистого Александра. И что? Почему меня это на самом деле волнует? Почему тот самый волчок, заведшийся в день рождения дочери, сейчас вдруг закрутился сильнее и опять стал опасно накреняться? Давно он так не делал, вертелся себе тихо, фоном. Отчего меня накрыло знакомое и жуткое ощущение «ты проспала дежурство на атомном реакторе, и теперь всё рванёт»? При чём тут вообще я? Наташа же правда другой человек. И я в теории с этим согласна… Всегда старалась относиться к ней с уважением. В буквальном смысле – уважать её желания, вкусы, право выбирать еду, одежду, мультики, право быть в разном настроении и не зависеть от моего. Я боялась, что Наташа начнёт меня бояться – как я боялась свою маму с её гневными бурями, играми в молчанку, вердиктом «ты меня довела». Ничего такого в общении с дочерью я старалась не допускать (да у меня и темперамент, прямо скажем, не мамин), то есть получается, личность в ней видела и приветствовала. Но, с другой стороны, с самого первого дня, с того момента, как завёлся волчок и загудел реактор, я воспринимала своего ребёнка как… как проект, что ли. Огромный такой проектище, за который я отвечаю полностью, головой, ногами, руками и всеми частями души. Только я. Каждую секунду. Да, есть Бестужев, есть бабушки и дедушки, есть друзья, и няня, и все они Наташу любят, все участвуют в её воспитании. Но ответственность, большая, пожизненная, – только на мне. Так я чувствовала. Дочь училась переворачиваться, сидеть, ползать («продвинутый ползователь», говорила Алейник), ходить, говорить, читать, есть ложкой, кататься на самокате, велосипеде, залезать на «лесенку», завязывать шнурки – и я мысленно ставила галочки: так, это умеем, это получается, с этим сладили, уф, мы в допуске, ура! Мы – то есть, по сути, я, как руководитель проекта.