Книга Еще 11 минут радости, страница 56 – Евгения Батурина

— Ася? Анастасия?

— Блин. Полностью – Инга. А это – номер ее «аськи».

— А-а-а! – Я сунула листок в карман. – Спасибо! А кто она? Инга.

— Аспирантка моего научного руководителя профессора Глубоцкого! – произнесла Катя с гордостью. – Я у него диссер защищала, теперь она пишет. Серьёзно пишет, на полную ставку выходить никуда не может, Глубоцкий и не даст, он строгий. Инга искала подработку, я сразу как-то не сообразила, извини.

— Я вот сразу не сообразила, что такое «аська», в которой мы всей редакцией переписываемся. А о чём её диссертация?

Вряд ли о любви к детям.

— Что-то про Памелу Трэверс, я не особо вникала пока. – Катя снова собрала хвостик и скрепила его резинкой. – Ну, которая «Мэри Поппинс».

Понятно, мам? А ты говорила, не искать!

Инга Ланге оказалась очень серьёзной, очень бледной девушкой в чёрном. На руках её были перчатки с сеточкой, на ногах – потёртые боты с пуговками, на голову очень просилась вуалетка. С Наташей она сразу стала разговаривать как с… не то что с равной, но как с разумным существом, чем сразу мне понравилась. Она внимательно её слушала, задумывалась, прежде чем ответить («Как назвать твою крыску? М-м… Пусть будет Рэт Батлер! А сейчас объясню…»), и, похоже, получала удовольствие от беседы. Сигаретами от Инги не пахло, пахло старомодными духами и библиотекой. С Филей она без страха поздоровалась за лапу. В сторону бестужевского компа даже не взглянула. Да ещё жила в трёх станциях метро, на «Кунцевской». На работу была принята почти мгновенно.

Бестужев звал Ингу «наша фройляйн», Алейник – «ваша немецкая гувернантка», сама Наташа с радостью произносила её имя и фамилию как одно красивое слово – Ингаланге. Новая няня была пунктуальна, ответственна, эрудированна (ещё бы, ночами она писала диссертацию профессору Глубоцкому) и искренне интересовалась своей воспитанницей.

— Мне кажется, у Наташи способности к лингвистике, Ефросинья Александровна, – говорила она мне, степенной даме, матери семейства, старше её самой на целых пять лет.

— Почему вы так решили? – уточняла, но не возражала я.

— Я сегодня упомянула, что моей маме исполняется сорок пять лет. Ну, объясняла причину, по которой не приду в пятницу. И процитировала эту поговорку про «сорок пять – баба ягодка опять». А Наташа спрашивает: «У тебя мама – маленькая Баба-яга?» Понимаете? Баба Ягодка! Как точно! – Голубые глаза лингвистки Инги Ланге блеснули научным интересом.

Я ощутила прилив материнской гордости. Да, Наташа и раньше по-своему домысливала слова. Например, вместо «на дорогах гололедица» слышала «головедица» и живо описывала белую медведицу, которая шатается по городу под снегопадом. Вентилятор звала «вертилятором», потому что всё-таки он вертится. Дождик у неё «нахрапывал», ведь под него хорошо спится. А «вашему вниманию представляется» принимала за «вашему обниманию» – мол, нате, встречайте, обнимайте, сейчас он будет петь. Сначала я, как многие мамы, записывала «смешные» высказывания дочери, потом перестала – ну кому интересно, что в городе Сам-ты-Петербурге есть дедушкин «собственный» Василевский остров? Только дедушке Василеву, а он и так это не забудет.

Инга Ланге, юная няня в чёрном, поставляла мне всё новые поводы задуматься о том, чем мой ребёнок, возможно, станет заниматься в будущем.