Книга Еще 11 минут радости, страница 53 – Евгения Батурина

У меня будто появилось собственное место в мире. Маленький участок на ступеньках у ратуши, под фонарём. Меня заметили, разглядели, впустили, одарили добром просто так. Моё дело теперь – сидеть и быть благодарной. А дальше как-нибудь разберусь: выгонят с работы – найду новую, станет невыносимо со свекровью – сниму квартиру, встречу Митю – не узнаю…

Мир проще и лучше, когда у тебя есть в нём место, а в бокале есть мозельское. Ещё больше половины.

Мама любила рассказывать такую историю. Пока мы с ней лежали в роддоме, ей постоянно норовили вместо меня принести на кормление какого-нибудь другого ребёнка. А потом сердито оправдывались: «Потапова, да чего ты хочешь, девка совсем на тебя не похожая! Как чужая». Зато, когда папа приехал на выписку, медсестра «узнала» его с полувзгляда: «Во-от, это я понимаю! Забирай дочь, папаша, от такой не откажешься. Одно лицо!» Хотя на выписке присутствовали ещё двое мужчин – дядя Серёжа на «Москвиче» и дядя Валера с фотоаппаратом «Зенит», коллеги с завода.

Позже я ещё много раз слышала про «одно лицо». Но всегда сомневалась – тем более, судя по фото, сделанным дядей Валерой, в младенчестве я, скорее, напоминала Брюса Уиллиса, когда он в «Крепком орешке» ползёт по вентиляции с зажигалкой в руке и ругается. Почти лысая и уже уставшая.

Родилась Наташа, и мой скептицизм был наказан. В первый раз кормить мне принесли не её, а, как выяснилось, грузинского мальчика Вахтанга.

— Это точно… моя? – робко спросила я шуструю нянечку, разглядывая Вахтангово личико с неожиданно выразительным для маленького человека носом.

— Вай мэ, – привстала с постели соседка по палате, красавица Эка. – Наверное, моего тебе подсунули! Давай меняться!

С ловкостью работницы хлебозавода Эка перебросила мне настоящую Наташу, как горячий батон. Нянечка свою оплошность объяснила без церемоний: «Ну не знаю, Бестужева, этот пацан и то больше на тебя похож!»

На выписке тоже случился конфуз: забирать у меня дочь вместо Бестужева, отвлекаемого командами свекрови, бросился Петя Ермолаев («Я просто хотел помочь!»). Через год, в Наташин первый день рождения, Алейник вспомнила об этом и пошутила: «Слушайте, именинница-то наша и правда смахивает на Ермолаева», – чем Петьку обрадовала, а клан Бестужевых обескуражила.

Наташа росла, менялась, но ермолаевские черты в ней действительно оставались доминирующими: круглое лицо, соломенно-русые волосы (Бестужев тоже блондин, но белее, по скандинавскому типу), очень светлые яркие глаза и, будто в дополнение, вечная готовность к авантюрам и умение нравиться людям.

У меня, как мы помним, друзья появились только на первом курсе университета. Наташа находила себе приятелей в каждой песочнице, на каждой детской площадке. Залезала на горку, исчезала в «трубе» одна, а выкатывалась уже с подругой или другом. Причём не то чтобы она сама с ними знакомилась и предлагала дружить, нет – просто приходила куда-то и становилась центральной частью пейзажа, героиней, без которой кино не начнётся.

Со взрослыми она тоже легко ладила – даже с теми, с кем не ладила я. Например, со своими бабушками, соответственно, моими мамой и свекровью. Маргариту Степановну стала звать, как та и хотела, «мамой Ритой», лишь сообразив, что бабушке это отчего-то нравится. Сначала просто имя не выговаривала, а потом уже сознательно произносила: «Мама Рита, пойдём, я тебе покажу, где спит кутуся». Какая кутуся? Почему спит? Это было неважно: кутусь Наташа выдумывала на ходу, а Маргарита вовлекалась в игру и уходила с внучкой, забыв лишний раз сообщить нам с Бестужевым, как неправильно мы живём в её квартире.