Книга Любовь княжны Марии, страница 9 – Лёля Фольшина

Нежно целую Ваши пальчики, навечно Ваш, князь Муравинский.

Читая записку Константина Михайловича, Машенька беспрерывно алела щеками, ей было не совсем ловко от того, сколь откровенен князь был с нею, но и хорошо, оттого, что он ничего от нее не скрывал. Прочитав до конца, хотела поначалу спрятать послание в шкатулку, но поразмыслив, бросила лист в камин — от чужих глаз.

Придя в субботу вечером в храм, княжна встала в боковом приделе, где уже ждали исповеди другие прихожане. Князя Муравинского она приметила сразу, но не подошла к нему, боясь, что Николенька может что-то заподозрить и скажет матери или бабушке, тогда все сорвется. Она довольно долго исповедовалась, но так и не решилась отрыться священнику про тайное венчание, решив, что расскажет о том только в имении отцу Митрофану, который знал ее с детства, и которому она доверяла, здесь же и храм, и батюшка были чужими, и Машенька побоялась. Дождавшись «Прощаю и разрешаю»,[3] поцеловав крест и Евангелие, княжна уступила место у аналоя племяннику, а сама отошла к дверям в самый темный угол.

— Мария Федоровна, — раздалось тихо откуда-то сбоку. — Вы готовы? Не передумали?

— Нисколько, Константин Михайлович, все, как договаривались. Как приобщусь и теплоту потреблю, сразу выйдя, креста не дождавшись, — кивнула она. — Я все помню, а теперь идти надобно, чтобы дома не заподозрили.

— До завтра, mon ange, завтра все решится, — князь поднес к губам руку девушки и осторожно поцеловал кончики пальцев.

Утро воскресенья началось в доме Черкасских очень рано — Софья явилась к родителям, едва рассвело, и сразу направилась на антресоли.

— Это правда? — разбудила она Машеньку и посмотрела на нее весьма строго. — Ты в самом деле хотела?

— Что? — не поняла та спросонья. — О чем ты, Софи?

— ты хотела бежать с князем Муравинским для тайного венчания, — не спросила, а утвердила старшая сестра.

— Отец сосватал меня за князя Воронцова, — заплакала Машенька. — Он старше, я его боюсь, да и мать у него — не дай Бог такую свекровь никому, — проговорила она сквозь слезы. — Вот мы и решили…

— Нет, Мари, ты этого не сделаешь, — отрезала Софья. — Ce sera un scandale, un scandale retentissant. (Это будет скандал, грандиозный скандал (фр.)). Нас всех коснется. Мы с мужем тоже можем пострадать. — Софья встала и подошла к окну. — Ты не сделаешь этого, Мари, я тебе запрещаю. Я отцу расскажу.

— Ты не можешь, — жалобно прошептала Маша. — Ты же моя сестра.

— Именно поэтому могу, — голос Софьи стал резким и громким. Она почти кричала. — C'est pourquoi je peux le faire (именно поэтому могу и сделаю (фр.)), — она вылетела из спальни младшей сестры.

— Papa, papa, réveille-toi, papa (ПапА, папА, проснитесь, папА (фр.)), — послышался уже на половине родителей голос графини Шереметьевой, и у княжны сжалось сердце. Она поняла — Софья расскажет родителям, а ей рассказал Николенька. «Он подслушал нас, Господи, как нелепо. Из-за этого противного мальчишки все сорвется, — подумала она, отирая слезы рукавом ночной сорочки. — Как глупо. Где были мои глаза вчера? Надо было настоять на своем и не брать его».

— Мария! — дверь спальни открылась так громко, что со столика упало зеркальце и разбилось вдребезги. «К несчастью», — мелькнуло в голове у Машеньки, и она испуганно попыталась спрятаться между стеной и кроватью за пологом. Не получилось. — Мария! Как ты посмела! Ослушница! Блудница! Срам какой! И это — моя дочь! — кричал князь Черкасский все громче. Федор Петрович в рубашке и шлафроке был весь красный и взъерошенный, казалось, сейчас он ударит дочь. Но подоспевшая Софья схватила его пол халата.