Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 46 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Терпи, — сказала она и стала разгонять кровь.

Ладонями, от стоп вверх к коленям и бёдрам, по спине вдоль рубцов, по рукам от кистей к плечам, и всё это с нажимом. Я знал, зачем это надо. Застоявшаяся кровь не кормит рану, и пока человек лежит мышцы сохнут.

Когда Инна дошла до плеч, я зашипел и уткнулся лицом в кошму.

— Больно? — спросила она.

— Нет, — промычал я в кошму. — Приятно… аж до слёз.

Она хмыкнула и надавила ещё.

В это момент полог откинулся, и вошла Ива.

Она посмотрела на мою спину, на Инну, на меня. Не знаю, что рисовала её девичья фантазия, но ничего эротичного в происходящем я не видел.

— Это не шатёр воеводы, а проходной двор какой-то, — проворчал я.

Ива сделала вид, что не услышала. Прошла к буржуйке, подкинула щепы, поставила на неё котелок с водой и стала доставать из мешочка травы.

Инна тем временем перешла на левую руку и стала сгибать её в локте, потом в плече, медленно, насколько пускал сустав.

Ива у буржуйки громко стукнула крышкой котелка и, что-то напевая под нос, мешала травы в котелке. И я видел только, как напрягаются её плечи, когда Инна в очередной раз нажимала, а я в очередной раз шипел.

Минут через сорок меня одели вдвоём. Инна держала рубаху, Ива заводила мне руки в рукава, и обе делали это так буднично, что мне опять стало стыдно, но уже меньше. Следом халат, холстина на стопы и мягкие сапоги без каблука. Я сел, и Ива налила мне чаю в глиняную кружку.

Горячий и кислый от малины. Я сделал глоток, и внутри потеплело.

В этот момент за пологом кто-то закашлял.

Кашель был громкий, с намёком, и кашляли явно не от простуды. Потом полог приоткрылся, и в щель просунулась голова Прохора, моего дружинника.

— Боярин, князь Пётр желает с тобой говорить.

— Пусть войдёт.

Голова исчезла. Полог откинулся шире, и в шатёр, пригнувшись, вошёл Хасан.

Пришёл он без кольчуги, в халате и при сабле, крест висел поверх халата, а на пальце я заметил оловянный перстень с трещиной. Он кивнул мне, кивнул Инне, сел на кошму напротив, скрестив ноги, и Инна, не спрашивая, налила ему кружку.

Хасан взял кружку и несколько секунд смотрел на Иву.

Ива в это время что-то делала с мешочком трав. Завязывала его, развязывала и завязывала снова. Хасана она не видела в упор, и получалось у неё это почти естественно.

— Хасан, что тебя привело ко мне? — спросил я.

Он отвёл глаза от Ивы и посмотрел на меня.

— Айдар, — сказал он.

— Что Айдар?

— Он роет себе могилу, боярин. На виду у всего стана. В колодке. С перебитыми пальцами. Его протащили на аркане через половину степи. — Хасан сделал паузу. — Мои мурзы смотрят на это. Их нукеры смотрят. И они шепчутся.

— О чём?

— О том, что урусы мучают татарина. Враг, который проиграл, получает саблю по шее. Айдар получил колодку. — Он поставил кружку на кошму. — Айдар мурза. Для них он теперь мученик. Сегодня они шепчутся, а через неделю будут помнить его имя лучше, чем моё.

Я слушал и молчал.

— Я крестился, — продолжал Хасан. — Я присягнул Москве. И я должен объяснить своим, почему русские делают с пленным мурзой то, что… — он подбирал слово, — то, что с людьми не делают.

— А что бы ты сделал на моём месте? — спросил я.

Он ответил, не раздумывая.

— Отрубил бы голову. И всё… издеваться бы не стал.

Я усмехнулся.

Лукавил он, и лукавил крепко. Я знал, как в степи обходятся с врагами. Знал по книгам, а за два месяца узнал и на своей шкуре. Михаила Черниговского замучили в Орде за то, что он не стал кланяться идолам. После Калки на русских князей положили доски, сели сверху и пировали, пока те внизу задыхались. Пленным, чтобы не бегали, резали жилы под коленями. Это было давно, при Батые и его правнуках, но нравы с тех пор не слишком поменялись. Сеид-Махмуд, царствие ему небесное, обещал содрать с меня кожу и посадить на кол, и обещал вполне серьёзно. А люди Айдара в феврале, на льду, отрубили головы моим курмышским и насадили их на пики вдоль берега.