Книга Последний рассвет, страница 76 – Анна Тодд

Я сердито захлопываю окно и, глядя перед собой невидящим взглядом, размышляю о том, насколько зависит от матери моя жизнь. Финансовая поддержка, жизненный опыт, связи с врачами, результаты обследований и необходимые лекарства – все это ее заслуга. Я искренне полагала, что активно отстаиваю свои медицинские интересы, но на деле я лишь обсуждала их с мамой, а окончательное решение всегда оставалось за ней.

Я позволила ей управлять моей жизнью, стать центром каждого значимого выбора, когда у меня не оставалось альтернатив. В идеальном, вымышленном мире я бы немедленно бросилась к Джулиану, объявив о полном разрыве с матерью и навсегда вычеркнув ее из жизни. Однако в реальности такой поворот не просто невозможен – он до отвращения инфантилен.

Господи, до чего же я незрелая и эгоистичная! Даже моя жалость к себе смешна и почти преступна: надо же, как исстрадалась несчастная принцесса, коротающая лето в Испании, в пятизвездочном раю, с личным водителем и бездонным кошельком! И ей, бедняжке, грустно, потому что парень, в которого она влюбилась, абсолютно заслуженно ненавидит и ее саму, и ее алчную мамашу!

Я легонько бьюсь лбом о стекло, гадая, сколько нужно вот так стукнуться, чтобы наконец случился приступ и все это просто исчезло.

Мое нынешнее состояние – не только следствие разрыва с Джулианом, но и глубокий кризис собственной идентичности. Прежде я видела в матери лишь женщину, поглощенную карьерой, чья жизнь была бесконечной погоней за признанием. А я тем временем просто плыла по течению, не осознавая, что мое существование оплачено чужими страданиями и потерями. Теперь же я вижу ясно: я ничего не достигла и, вероятно, не достигну уже никогда. Я ничтожество.

Поступок мамы с семьей Гарсия стал тем последним сокрушительным ударом, что разбил вдребезги кривое зеркало моей жизни – жизни, которую я представляла совсем иначе. Когда я умру, никто не будет скорбеть, кроме мамы и Лены. Те, кого мама наняла, чтобы заботиться обо мне, возможно, и всплакнут разок-другой, но было бы наивно полагать, что их мир крутится вокруг меня. А уж для Джулиана я и вовсе останусь избалованной американкой, которая разрушила его семью и бизнес. Или он вообще обо мне не вспомнит.

Если бы я могла покончить с собой, разбив голову об это стекло, на моих похоронах не было бы почти никого. Ни цветов, ни скорбящих. Мама приняла бы срочный звонок по работе и поспешила свернуть церемонию. Я вдруг вспоминаю разговор с психотерапевтом, которая работала с проживанием горя и предупреждала меня о подобных мыслях. По ее мнению, подкрепленному престижным дипломом университета Лиги плюща, перед лицом смерти человек неизбежно задается вопросом: «Зачем я жил?»

Я с завидным упрямством игнорировала этот вопрос. Например, как тогда, в больничной палате, где я очнулась после очередного приступа. Он настиг меня прямо во время прослушивания в лучшую танцевальную академию Техаса. Я так сильно прикусила язык, что судьи и перепуганные кандидаты решили, что я умерла прямо на сцене…

Или в тот раз, когда я увидела на мониторе опухоли, гроздьями повисшие на моей правой почке. Помню, плач мамы почти заглушал голос врача, настаивавшего на немедленной операции…

Или вот – неделю назад, накануне отъезда. Я смотрела на снимки последнего МРТ и не чувствовала ничего. Опухоли мозга – корковые туберы – вновь сместились, превращая операцию в смертельно опасный риск. Риск, который отнял память и личность у Одры – моей единственной, самой близкой подруги. Парадокс в том, что именно эта операция – мой единственный шанс на спасение. Взвесив все за и против, я приняла тогда твердое решение, что я лучше умру, чем потеряю разум.