Книга Проклятый Врач. Том II, страница 108 – Дмитрий Лим

— Клон, — я кивнул на второй стол, где лежал без сознания Пациент Ноль. — Вшей его. В левый желудочек. Тот же разрез. Тот же слой миокарда. Он примет. Я знаю.

— Но как я… — Лиза смотрела на меня, и в её глазах стоял ужас. — Я не хирург, Саша. Я не могу…

— Можешь. — Я посмотрел на неё. — Ты видела, как я делаю это сотни раз. Ты знаешь анатомию. Ты знаешь, куда резать. И ты знаешь, как шить. Доверяю тебе. Как всегда.

Лиза замерла на секунду. Потом развернулась и подошла к столу с клоном. Её руки перестали дрожать. Она взяла скальпель — мой скальпель, который я ей передал, — и сделала разрез. Четвёртое межрёберье. Левая сторона. Точно так, как делал я.

Я лежал на своём столе, прижимая свободную правую руку к кровоточащей ране на груди. Левая, бывшая каменная, была слишком слабой, чтобы держать что-либо. Я был беспомощен. Впервые за всё это время — по-настоящему беспомощен. Я лежал и смотрел, как Лиза оперирует клона, и молился всем богам, в которых не верил, чтобы у неё получилось.

Она вскрыла перикард. Нашла левый желудочек. Семя на пинцете дрожало, пульсируя, словно чувствуя близость нового носителя. Лиза приложила его к стенке желудочка.

Ткань прижилась мгновенно.

Я видел это своими глазами. Чёрная масса коснулась миокарда клона — и впилась в него, как пиявка. Корни выстрелили из неё, пронзая сердечную мышцу, вплетаясь в сосуды, в нервы, в проводящую систему. Семя нашло новый дом. Оно голодало в моём теле, высасывая жизнь, но в теле клона — пустом, готовом, созданном именно для этого — оно расцвело.

Клон открыл глаза.

Не чёрные провалы бездны. Не мои карие радужки. Глаза клона были залиты мягким, спокойным светом, который шёл изнутри, как будто за зрачками горела маленькая, тёплая звезда. Он посмотрел на меня — через операционную, через кровь и боль, через двадцать шесть лет разлуки.

— Саша, — голос был чистым. Без хрипа, без скрежета, без синтетического искажения. Голос моего отца. Голос, который я помнил по разблокированным воспоминаниям: тёплый, прокуренный, с лёгким корейским акцентом, который он никогда не мог побороть. — Ты завершил путь. Я горжусь тобой.

— Папа… — мой голос сломался. Я не мог говорить. Горло перехватило, глаза жгло. Я лежал на операционном столе с вскрытой грудью, истекая кровью, с мёртвой Системой в голове и человеческой, слабой левой рукой, и смотрел, как мой отец — в теле моего клона, с Семенем Сердца Города в груди — улыбается мне.

— Не плачь, хирург, — сказал он, и в его голосе звенела та же сталь, которую я унаследовал. — Ты сделал то, чего я не смог. Ты остался человеком. Я — нет. Я стал якорём. А ты стал тем, кто бросает якорь.

Тело клона начало светиться. Не аномальным, маслянистым светом проклятия. Другим. Чистым, белым, как утреннее солнце, пробивающееся сквозь тучи. Свечение шло из груди, из того места, где Семя прижилось к миокарду, и распространялось наружу, заливая операционную мягким, ослепительным сиянием.

Я чувствовал — не Системой, она была мертва, а каким-то первобытным, дочеловеческим чутьём — что поле, излучаемое клоном, гасит резонанс Сердца Города. Тот самый резонанс, который тряс клинику, который сводил с ума мэра, который грозил разорвать мегаполис. Он стихал. Угасал. Как радиосигнал, который глушили мощным белым шумом.