Книга Проклятый Врач. Том II, страница 105 – Дмитрий Лим

Я закрыл глаза. Система ждала. Я направил мысль внутрь, в ту точку в затылке, где мерцал интерфейс. Боль откликнулась сразу — тупая, давящая, как обруч, стягивающий череп. Но сквозь неё пробился текст. Чёткий, стерильный, как протокол операции.

'ПРОТОКОЛ ИЗВЛЕЧЕНИЯ: ИНИЦИИРОВАЦИЯ.

ОБЪЕКТ: ОПУХОЛЬ ЛЕВОГО ЖЕЛУДОЧКА (СЕМЯ СЕРДЦА ГОРОДА).

МЕТОД: РУЧНАЯ ТОРАКОТОМИЯ. САМОХИРУРГИЯ.

ЭТАП 1: ТОРАКОТОМИЯ. РАЗРЕЗ ПО IV МЕЖРЁБЕРЬЮ. ОТСЛОЙКА ТКАНЕЙ.

ЭТАП 2: ВСКРЫТИЕ ПЕРИКАРДА. ДОСТУП К МИОКАРДУ.

ЭТАП 3: ИССЕЧЕНИЕ АНОМАЛЬНОЙ ТКАНИ ОТ ЗДОРОВОГО МИОКАРДА.

ЭТАП 4: ТРАНСПЛАНТАЦИЯ СЕМЯ В КЛОНА.

ВНИМАНИЕ: ОПЕРАЦИЯ ТРЕБУЕТ СТАБИЛИЗАЦИИ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ ПРАВОЙ КИСТИ.

ВНИМАНИЕ: ЛЕВАЯ РУКА (АНОМАЛЬНАЯ) БУДЕТ ИСПОЛЬЗОВАНА КАК ХИРУРГИЧЕСКИЙ ЗАЖИМ И РЕТРАКТОР.

ВНИМАНИЕ: НИЗКИЙ УРОВЕНЬ ВНИМАНИЯ ВО ВРЕМЯ СБОРКИ.

ВЕРОЯТНОСТЬ ЛЕТАЛЬНОГО ИСХОДА: 89%.

ВЫПОЛНЕНИЕ ПРОТОКОЛА: [ДА/НЕТ]'

— Да, — прошептал я. — Выполняй.

'СТАБИЛИЗАЦИЯ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ ПРАВОЙ КИСТИ: АКТИВНА.

ТРЕМОР: УСТРАНЁН.

МОТОРНАЯ ТОЧНОСТЬ: 99,7%.'

Моя правая рука, дрожавшая от усталости и адреналина, вдруг замерла. Оцепенела. А потом стала идеальной — выточенной на станке, лишённой дрожи, лишённой сомнений. Инструмент. Не живая плоть, а инструмент.

Я снял халат. Потом рубашку. Грудь была бледной, покрытой старыми шрамами от прошлых операций и свежими ссадинами от приключений в «Векторе-7». Дренажная трубка в правой стороне грудной клетки тихо свистела. Я протянул Лизе йод.

— Обрабатывай. Всё поле. От ключиц до пупка.

Лиза взяла флакон. Она стояла рядом, и я видел, как её нижняя губа дрожит — единственный признак того, что она не железная. Что она живая. Что она боится.

— Я в порядке, — сказал я ей. — Делай свою работу.

Она кивнула и начала обрабатывать мою кожу антисептиком. Холодный йод обжёг грудь, потёк по рёбрам. Я сидел на операционном столе, спустив ноги, — ноги, которые больше не были ни каменными, ни живыми, просто чужими придатками, волочащимися за мной, как хвост у ящерицы, который вот-вот отвалится.

Левая рука. Моя обсидиановая кувалда. Я поднял её и положил на стол рядом с собой. Она была тяжёлой, нечувствительной, не знающей усталости. Идеальный фиксатор. Идеальный ретрактор. Моя каменная клешня будет держать кожные лоскуты, пока правая рука — живая, дрожащая, но стабилизированная Системой — будет резать.

— Скальпель, — сказал я.

Лиза подала мне рукоятку. Лезвие номер двадцать два. Классика для широкой торакотомии. Я проверил хват. Пальцы не дрожали. Система держала.

— Поехали.

Я приставил лезвие к коже четвёртого межрёберья. Левая сторона. Туда, где за рёбрами и мышцами билось моё больное сердце с чёрной точкой в левом желудочке.

И резанул.

Боль была чудовищной. Не той острой, быстрой болью, к которой я привык за годы хирургии. Это была медленная, тянущая агония, разливающаяся от разреза по всей грудной клетке, как расплавленный металл. Кожа разошлась с тихим, влажным звуком, обнажив жёлтый подкожный жир. Кровь выступила сдержанно — я знал, что сосуды кожи при межрёберном разрезе кровят умеренно — основные магистрали лежат глубже.

Я работал. Мой мозг отключил всё лишнее: страх, сомнения, воспоминания. Осталась только анатомия. Только ткань. Только лезвие.

Скальпель прошёл через подкожную клетчатку, достиг фасции. Я раздвинул края раны левой рукой — обсидиановые пальцы нырнули в рану, как ломтики чёрного льда, и растянули кожный лоскут с безжалостной точностью. Правая рука со скальпелем продолжала углубляться. Фасция. Наружная межрёберная мышца. Внутренняя межрёберная мышца. Каждый слой сопротивлялся, каждый слой кровил. Я не обращал внимания. Мозг работал на чистой хирургической злости.