Книга Проклятый Врач. Том II, страница 107 – Дмитрий Лим

Первый корень. Я подцепил его скальпелем и перерезал. Чёрная нить лопнула с тихим щелчком. Семя дрогнуло, пульсируя сильнее. Оно чувствовало, что его отрывают. Оно сопротивлялось.

Второй корень. Третий. Четвёртый. Я работал методично, как садовник выпалывает сорняк. Каждый корень уходил в миокард на разную глубину, и каждый приходилось подрезать отдельно, осторожно, чтобы не задеть здоровую ткань. Кровь текла — тёмная, венозная, перемешанная с чёрной аномальной жидкостью, которая сочилась из срезанных корней.

— Зажим… — прохрипел я. Лиза подала. Я пережимал кровоточащие сосуды, она перевязывала. Мы работали как машина, как единый организм, соединённый общей целью.

Пятнадцатый корень. Двадцатый. Тридцатый. Счётчик в голове отсчитывал оставшиеся точки крепления. Двадцать. Десять. Пять.

'СВЯЗЬ СЕМЯ С МИОКАРДОМ: 2 ТОЧКИ.

КРИТИЧЕСКАЯ БЛИЗОСТЬ ИЗВЛЕЧЕНИЯ.'

Две нити. Последние две нити, державшие Семя в моём сердце. Я подцепил их скальпелем. Одна — перерезана. Вторая…

Вторая не поддавалась. Она была толще остальных, плотнее, и уходила глубоко в стенку желудочка. Если я перережу её слишком близко к поверхности, я оставлю кусок корня внутри. Если слишком глубоко — пробью стенку желудочка. Тампонада. Смерть.

— Система, — мысленно приказал я. — Фокус. Точность. Мне нужна микроскопическая точность.

«ЗАПРОС ОБРАБОТАН. МИКРОФОКУСИРОВКА… ЭНЕРГОЗАТРАТЫ: КРИТИЧЕСКИЕ. РЕЗЕРВ: 1%.»

Один процент. Последний. Я направил его в правую руку, в скальпель, в лезвие, которое должно было перерезать последнюю нить. Рука стала абсолютно неподвижной. Мир вокруг сузился до размеров горошины — до последней чёрной нити, уходящей в красную, пульсирующую плоть моего сердца.

Я резанул.

Нить лопнула.

Семя освободилось.

Оно лежало на кончике моего скальпеля — чёрная, пульсирующая масса, размером с грецкий орех, покрытая кровью и аномальной слизью. Оно дрожало, как оторванный от матери младенец. Оно было живое. И оно было вне моего тела.

В эту секунду Система в моей голове погасла.

Не мигнула, не предупредила, не выдала прощального сообщения. Просто погасла. Как телевизор, который выдернули из розетки. Экран перед глазами схлопнулся в точку и исчез. Зелёная сетка координат пропала. Текст пропал. Голос пропал. Всё, что жило в моём черепе последние месяцы, — всё испарилось, как роса с утренней травы.

И вместе с Системой ушла левая рука.

Я не сразу понял, что произошло. Левая рука — моя обсидиановая кувалда, мой зажим, мой ретрактор — вдруг стала лёгкой. Невесомой. Она выпустила кожный лоскут, который держала, и безвольно упала на стол. Я повернул голову и увидел… руку. Человеческую руку. Бледную, покрытую шрамами и язвами, истончённую, как у дистрофика. Но — живую. Человеческую. Без обсидиана, без фиолетовых вен, без каменной плоти. Пальцы дрожали. Я мог их шевелить. Было больно — впервые за долгие месяцы левая рука чувствовала боль. Настоящую, человеческую боль.

Проклятие оставило меня.

— Саша! — голос Лизы прорвался сквозь туман в моей голове. — Саша, ты в порядке? Ты… твоя рука…

— Вижу, — прохрипел я. Горло было сухим, как наждачка. — Семя… на скальпеле… забери его… быстро…

Лиза действовала молниеносно. Она подхватила Семя стерильным пинцетом — чёрная масса висела на кончике, пульсируя, словно живое сердце в миниатюре. Я видел её лицо — белое, напряжённое, с каплями пота на лбу. Она не колебалась. Моя железная Лиза.