Книга Проклятый Врач. Том II, страница 109 – Дмитрий Лим

В соседнем оперблоке, за стеной, мэр — ретранслятор, биологический интерфейс Сердца Города — приходил в норму. Я не мог этого видеть, но я знал. Мониторы, которые Лиза подключила к системе наблюдения, показывали, как его кардиограмма выравнивается. Зубцы T теряли свою игольчатую остроту. Чёрные вены на шее бледнели. Он возвращался к человеческому состоянию.

Клон поднялся со стола. Рана на его груди затянулась сама — Семя залечило своего нового носителя, вплело его ткани в свою структуру, сделало единым целым. Он стоял посреди операционной, залитый белым светом, и выглядел… спокойным. Таким спокойным, каким я никогда не видел ни себя, ни отца в разблокированных воспоминаниях.

— Мне пора, — сказал он. — Сердце ждёт. Оно голодное. Злое. Но я укрощу его. Как укрощал тридцать лет.

— Папа… — я протянул руку. Правую, живую, дрожащую. — Я…

— Я знаю, — он улыбнулся. Моя улыбка на его лице, но без цинизма, без горечи. Чистая, тёплая, отцовская улыбка. — Ты — мой сын. Моё продолжение. Не проклятие, а наследие. Живи, Саша. Живи за нас обоих.

Свечение стало невыносимым. Я зажмурился, но свет прошёл сквозь веки, заливая череп изнутри белым, стерильным огнём. Когда я открыл глаза, клона в операционной не было. Он растворился. Не исчез, не телепортировался, не провалился сквозь пол. Он стал светом — чистой, концентрированной энергией, которая уходила вниз, сквозь бетон, сквозь фундамент, сквозь грунт, в самое сердце подземных коммуникаций города. Туда, где билось Сердце. Туда, где мой отец — Сергей Владимирович Ким, инженер, носитель, якорь — занял своё место навсегда.

Вибрация под полами прекратилась. Гул, который преследовал меня с того момента, как Система впервые заговорила в моей голове, исчез. «Тик-так» — этот мерзкий, навязчивый ритм, который стал саундтреком моего безумия, — замолчал. Навсегда.

Я лежал на операционном столе. Грудь была вскрыта, рана кровила. Левая рука — бывшая каменная, бывшая проклятая, бывшая моя кувалда — лежала рядом, слабая, человеческая, покрытая шрамами и язвами, как рука узника концлагеря. Правая рука сжимала край простыни так, что побелели костяшки. Лиза стояла надо мной, её лицо было мокрым от слёз, но руки двигались с привычной точностью — она накладывала швы на мою грудную клетку, стягивая края раны, закрывая то, что я сам себе открыл.

— Саша, — она наклонилась ко мне. Её голос дрожал, но был твёрдым. — Саша, ты живой?

Я хотел ответить. Хотел сказать что-то язвительное, что-то про то, что вскрытие собственной грудной клетки без наркоза — не лучший способ провести утро, но что бывают и худшие варианты. Хотел пошутить про Морозова, запертого за бронированной дверью. Хотел попросить пирожок с вишней.

Но слова не шли. Гортань перехватило. Тело — сломанное, истощённое, состарившееся на годы за эти часы — отказывалось сотрудничать. Монитор показывал падение давления. Брадикардию. Контуры операционной расплывались, тускнели, словно кто-то медленно выкручивал реостат освещения.

Последнее, что я видел, — лицо Лизы. Её серые глаза, полные слёз, и губы, беззвучно шепчущие моё имя. Последнее, что я слышал, — глухой, далёкий удар. Тук. Один удар. Ровный, спокойный, лишённый аномальной модуляции. Удар моего собственного сердца, очищенного от проклятия, свободного, человеческого.