Книга Проклятый Врач. Том II, страница 104 – Дмитрий Лим

— Это единственный вариант, — перебил я. — Система даёт восемьдесят девять процентов летальности. Но если я ничего не сделаю, летальность — сто процентов. И не только для меня. Для всего города.

Лиза смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом она кивнула. Один раз. Коротко. И пошла готовить оперблок.

* * *

Седьмой оперблок был самой защищённой комнатой в клинике. Морозов заказал его обустройство сразу после инцидента с Козловым: бронированные двери, способные выдержать взрыв гранаты, независимая вентиляция, генератор, фильтры. Каменный мешок, в котором можно было делать то, что не следовало делать нигде больше.

Клона привели через шесть минут. Двое бойцов в полной экипировке втолкнули его в оперблок и тут же вышли, захлопнув за собой тяжёлую дверь. Электромагнитный замок щёлкнул, отрезая нас от внешнего мира. Морозов, оставшийся по ту сторону, забарабанил в металл кулаком. Я слышал его приглушённый голос: «Ким! Открой! Ты не имеешь права!» Но я не собирался открывать. Не сейчас. Может быть, никогда.

Пациент Ноль стоял посреди оперблока, пошатываясь. Его тело стремительно деградировало — я видел это сразу. Кожа на щеках пошла трещинами, из которых сочилась чёрная жидкость. Глаза, которые минуту назад были моими — карие, тёплые, человеческие, — снова затягивались тёмной пеленой. Сознание отца, вселившееся в клон при энергетическом переносе, теряло хватку. Пустая оболочка без человечности отвергала его, как организм отвергает трансплантат без иммунодепрессантов.

— Папа, — позвал я. — Ты меня слышишь?

Клон повернул голову. Движение было дёрганым, словно марионетку дёрнули за нитку.

— Саша… — голос был хриплым, но узнаваемым. Голос отца. — Время… уходит. Я чувствую… Семя. Оно спит. Но оно проснётся.

— Я знаю. И я собираюсь его вытащить. Из себя. И передать тебе.

Клон замер. Его лицо — моё лицо — исказилось чем-то, что я не сразу распознал. Потом понял. Это был страх. Не мой страх — страх отца. Тридцать лет он провёл в темноте подземного якоря, сдерживая чудовище, и теперь его собственный сын собирался проделать то, что убьёт его с вероятностью восемьдесят девять процентов.

— Нет, — сказал отец голосом клона. — Ты умрёшь. Я не для того… я не для этого…

— Ты для этого, — отрезал я. — Ты запечатал четвёртый сектор. Ты отдал свою жизнь. Ты стал якорем. А теперь я закончу то, что ты начал. Потому что это — моя ноша. Моё наследие. Мой проклятый генетический багаж. Лежи на столе. Нам предстоит операция.

Клон не двинулся. Его тело дрожало — мелкой, непрекращающейся дрожью, которая выдавала борьбу, идущую внутри. Отец боролся с оболочкой, оболочка боролась с отцом, а Семя в моём сердце спало и ждало.

— Лиза, — я повернулся к своей железной медсестре. — Усыпляй его. Пропофол, два миллиграмма на килограмм. Он человек — или достаточно близок к человеку, чтобы наркоз сработал.

Лиза уже готовила шприц. Её руки были тверды. Глаза — сухие. Она плакать будет потом. Сейчас — работа.

Она ввела пропофол в вену клона. Тот дёрнулся, попытался сопротивляться, но препарат был быстродействующим. Через тридцать секунд Пациент Ноль обмяк, и мы уложили его на второй операционный стол, стоявший параллельно с моим. Два стола. Два тела. Одно проклятие, которое должно было перейти из одного в другое.