Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 125 – Халлгримур Хельгасон

— Как ты можешь строить дом? Ты же у Эвигера?

— Да. Мне его другие люди строят. Я с Эйриком договорился.

Когда Гест сам услышал, как поизносит «Я с Эйриком договорился», он почувствовал себя так, словно стал одним из местных селедочных магнатов.

— С Эйриком? Эйрик Х-Б? Эйрик Хрень-брень?

— Да.

— С ним договорился! Да он же никогда слова не держит! Он нам всем зарплату не выдал! Мне он задолжал за тридцать четыре бочки. А Вильборг и Лаура обе от него беременны!

— Да? Что ты говоришь? Обе беременны? А я еще одну знаю, которая тоже!

— Вот, а я что говорю! Он сам по себе шикарный и выплаты сулит высокие, но он пустомеля. Если ты придешь к нему взыскивать долги, он начнет тебя улещать, а если откажешь ему в ласке, то живенько выяснится, что это ты ему должна, а не он тебе.

— Да. Мне это знакомо.

— То есть он тебе целый дом задолжал?

— Не он, а братья Эвигеры. Но договаривались через него.

— Ага, я так и знала. Тут много что делается «через него». Некоторые мои знакомые девушки уплачивают ему одну крону с каждых пяти за то, что он выхлопотал им эту работу. Как есть хищник. Кровью питается. А у тебя дети есть?

— А? Нет, – соврал он и разом покраснел до ушей.

— А этот маленький одноглазенький, который с тобой иногда ходит? Он тебе разве не сын?

— Нет, он сын своего дедушки, Лауси.

Оба засмеялись.

— Постой-ка. А эта Сесселия – она ему разве не мама?

— Сесселия? Ты имеешь в виду, Сельмина? Ну ты скажешь тоже: чтоб она да с нашим стариком! Ха-ха. Нет, она ему просто нянька. Она у нас в доме за хозяйку, оторва эдакая! Вот как раз она-то от Эйрика и беременна. А еще у нас есть и второй ребенок, Хельга, со своей матерью.

— Ничего себе! А тот ребенок чей?

— Об этом только матери ведомо, а она немая.

— Ничего себе вообще! И ты работаешь, чтоб всю эту ораву прокормить?

— Да.

— И дом строишь! А на какие деньги?

— Ну… у нас было… точнее, это в счет земли, которую мы продали.

— Вам за нее не заплатили?

— Да, или нет, или… в общем, за то, что мы ее продали, нам построят этот дом, и мы будем в нем жить!

— Если только Эйрик в нем не устроит свой гарем?

Ох, трудновато с ней было! Гесту раньше не приходило в голову, что краса ненаглядная будет способна говорить такое и создавать у него в голове такие неудобства. Он-то думал – она совсем дивная. Но она, похоже, знала все-все. Однако ему удалось изобразить улыбку, повернуться к ней и обнять.

— Слушай, а может, давай вместе с него все стребуем? Мне он должен дом, тебе – за тридцать четыре бочки. Давай тогда устроим там сельдезасолочную базу.

Эта мысль показалась ей недурной, и они скрепили основание фирмы «Elison & Jonsdotter Sild & Salt Fabrik, Segelfjord, ISLAND^[79]» сладким поцелуем, столь искусно исполненным и пробуждающим вожделение, что сислюманн тотчас вскочил и церковь вновь отворилась для него.

Богослужение началось с органной музыки. Мадама-пасторша, фру Вигдис, касалась клавиатуры израненными просоленными пальцами, сидя за органом у дверей церкви, спиной к скамьям, заполненным народом. Именно в этом помещении год назад родилась знаменитая поговорка «их там как сельдей в бочке». Музыка была – обычная бездуховная церковная прелюдия, которую она могла играть хоть стоя на голове, так что у нее было время на разглядывание толстой мясной мухи, которая жужжала на залитом солнцем подоконнике возле инструмента, опрокинувшись на спину, неприятным образом символизируя ее, Вигдис, место в этом мире. Сколько бы она ни жужжала – все равно никуда не двигалась, лишь описывала новый круг вокруг своей оси. И органистка вновь взглянула на свои пальцы, сморщенные и потрескавшиеся, и вспомнила, какое душевное потрясение испытала, когда впервые села поутру за орган после сельдезасолочной ночи (с тех пор минуло уже не одно лето): «Куда я попала? Что стало с моей жизнью?» И она в который раз задала себе те же вопросы, вновь выглянув в окно, но тут вдруг сбилась, взяла не ту ноту, тотчас покраснела и была вынуждена начать период сначала.