Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 123 – Халлгримур Хельгасон

— Hjertelig god dag, min herre, i Guds navn!^[78]

Это были два совершенно различных народа: норвежцы в субботу и норвежцы в воскресенье.

Под колоколами на колокольне Магнус Пустолодочный трудился, словно злая версия Нотр-Дамского горбуна, так что звон стоял над всей Косой и доносился до другого берега Затона. Перепившие моряки проснулись на тунах и бочках, и многие тотчас заставили себя встать и поспешили в церковь, а другие с чертыханием исплевывали из себя минувшую ночь. В голове у Геста тоже завибрировал будильник – и вот он наконец проснулся и уткнулся носом в ухо возлюбленной: они лежали вместе на чердаке у Сёдаля, словно первая на земле пара, словно супруги, просыпавшиеся вместе в течение сорока лет, словно любовники всех времен, чье утро – чудо и праздник.

Анна повернулась к нему, улыбаясь закрытым ртом, приоткрыв глаза на маленькую щелочку, прошептала «Доброе утро!» особым чарующим образом, подобно кинозвезде более поздних времен, а затем послушала, как он бормочет в ответ что-то подобное – он от любви почти разучился говорить, к тому же губа у него вздулась. Ведь здесь была она, она, самая прекрасная, лежала здесь, в его объятьях, – сон, который ему удалось выудить из ткани воображения, из далекого царства красоты, сюда, в этот рыбный мир, с помощью доброго Лауси. Но и ее старания тоже нельзя было недооценивать: ведь поздоровалась с ним она, к тому же в самый разгар поцелуев, ведь, несмотря на все свои многочисленные любовные похождения, Гест все еще не постиг искусства увлечь женщину словами, разжечь ее: когда он где-то укладывался, то у него все как-то само по себе складывалось, как это нередко бывает у исландцев. Первый любовный акт на Сегюльнесе, немая фермерская дочка в овчарне, избитая женщина на мокрых камнях или деваха со «Спиртовника» в мордобойной пивнушке… – во всех этих случаях инициативу проявлял вовсе не он, ему просто, как говорится, везло как поросенку… А сейчас – Анна, которая до того была с другим мужчиной; и пусть он за нее бился, его невозможно было похвалить за то, что он ее «добился»: ведь, в сущности, не он сорвал эти розы, а они – его. Единственное, к чему он приложил усилие, – помешал ее времяпрепровождению с другим. А для того, чтоб оказаться в этих новых объятьях, ему пришлось-таки потрудиться, и, видимо, поэтому они и были слаще, и прекращать их он ни за что не хотел: наконец он оказался правильным человеком в правильном месте. Они оба умели говорить, принадлежали к одному народу, были сверстниками.

— Анна.

— Гест.

Смех.

Поцелуй.

— Ты просто мечта.

— Да ты и сам мечта.

Он стушевался, покраснел.

— А ты здесь живешь?

Она снова засмеялась, на это раз – над его произношением: ему все еще мешала эта губа. Она вскочила и осмотрела его лицо: левый глаз немного заплыл.

— Боже мой, да у тебя же синяк! Не больно?

— Да, я сегодня ночью увидел девушку, такую красивую, что до сих пор глаз болит!

— Ох, прости, родимый, – она засмеялась извиняющимся смешком и поцеловала его в щеку.

— А ты живешь здесь? – повторил он.

— Не здесь. В смысле, на этой постели? – ответила она и легла на спину.

— Нет, в смысле, в этом сарае.

— Да. Мы здесь спим всемером на двух койках. В каждой по двое, кроме Сигрун. Она старше всех.