Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 122 – Халлгримур Хельгасон

Как такое могло случиться?

Пастор немного постоял перед каменной кладкой у родника, почесал в затылке, поздоровался с хреппоправителевым псом Снабби, который, погавкивая, вышел из-под стены дома. Пастор с супругой, конечно, слышали шум и крики у церкви, продолжавшиеся до утра, – вдруг толпа решила отыграться на том самом краеугольном камне? Что за хулиганство! Да, от некоторых из этих норвежцев-грубиянов такого можно было ожидать. Затем он продолжил свой путь к церкви, обойдя по дороге какого-то лаццарона, дремавшего в позе эмбриона прямо посреди тропинки, выставив на всеобщее обозрение разделительный рубец и его кипенно-белое окружение. Будучи пастором, преподобный Ауртни, конечно же, не мог позволить себе суеверия, идолам не поклонялся, и все же не мог отрицать: вид родника, такого голого без камня, вызывал дурные предчувствия. Утренняя радость и уверенность в победе сменились неприятным ощущением, и трость уже не отбивала такт шагов столь бодро.

Солнце еще больше растелешилось, и, когда он дошел до крыльца церкви, она была вся омыта лучами, уже давно настал десятый час утра. «God dag, god dag, kjære venner»^[76], – поздоровался он со спящей паствой, все еще покоившей свои похмельные тела на ступеньках и на кладбище. «I dag er det søndag og snart er det gudstjeneste»^[77]. – Юный блондин призрачно восстал из мертвых и поморщился от яркого воскресного солнца.

К немалому удивлению преподобного, на пороге церкви его встретили неспавшие глаза Йоуна Больмана, а еще он заметил, как внутри, на хорах, вскочил на ноги хреппоправитель. Как же рано народ пришел на мессу! Но потом пастор заметил осколки оконного стекла, а Хавстейн, ухмыляясь, указал ему на сислюманна, все еще лежавшего на скамейке в предпоследнем ряду в западной части церкви.

По всей видимости, независимо от того, насколько признается сон в человеческом социуме, ввиду его необходимости для душевного и физического здоровья людей, – все равно никто не хочет, чтоб его видели спящим, – исключение делается только для близких, и это главное определение семьи: «Вам можно видеть, как я сплю». А если человек к тому же занимает высокую должность и те, кто видит его спящим, приходятся ему своего рода коллегами, то его сон тем более расценивается как слабость. Пусть Наполеон отходил ко сну вместе с сотней тысяч людей – он всегда поднимался раньше всех. Сислюманн резко вскочил: он и так заснул раздраженным, а проснувшись, был еще более не в духе. Над его головой две жужжащие мухи красноречиво передавали его внутреннее состояние.

— Надеюсь, вы отлично выспались: в доме Божием наверняка спится хорошо! – воскликнул пастор бодрым тоном, совершенно не подходящим к этой обстановке.

Сислюманн посмотрел на пастора, явно удивляясь его веселости: разве они накануне не ссорились?

— Вам-то весело. А нам нет. Сегодня ночью здесь имело место пленение. Законных представителей власти взяли в осаду. Такого нельзя забывать и нельзя прощать!

И все-таки прошел всего лишь час – а Гвюдвард уже стоял снаружи церкви в ласковых утренних лучах и приветствовал вежливых, мирно настроенных норвежцев, недавно вставших, нарядных, которые спешили к нему со всех сторон и отвешивали глубокие поклоны, словно он король Исландии. И лишь на третьем рукопожатии сислюманн сообразил, что это ровно те же самые люди, которые ночью кричали на него, махали кулаками, угрожали лишить жизни. Да, здесь был и тот капитан, который тогда громче всех орал, г-н Фартейн Нюгор, у которого он в свое время конфисковал снасти. Сейчас он смиренно подошел и склонил свою вихрастую голову, с глубоким чувством взял Гвюдварда за руку, а свою левую руку положил сверху, чтоб подчеркнуть свою искренность: