Книга Волчий клан 3, страница 72 – Валерий Муллагалеев

Вопрос лишь в том, будет ли он сам держать свое слово. На этот счет я иллюзий не питал, но если нарушит, то развяжет мне руки и тогда уж пусть пеняет на себя. У меня полный рюкзак альтернативной «дипломатии».

— Даю слово, — сказал я отчетливо, чтобы слышали все. — Волчье слово, атаман. Пока ты и твои люди не поднимете руку на меня и моих — мы будем друзьями.

Шишигин выдохнул с неприкрытым облегчением. Плечи его опустились.

— Вот и добро, — пробормотал он. — Вот и славно.

Он хлопнул в ладоши.

— Чего встали⁈ — рявкнул он на своих людей, и в голосе прорезалась прежняя хозяйская удаль. — Тащите барону его добро! Верблюдов вьючьте! Живо, шакалы — гости в дорогу собираются!

Двор пришел в движение. Караульные засуетились, кто-то побежал к амбару, кто-то — к дальнему загону, где, видать, и держали наших верблюдов.

Игорь подошел ко мне, встал рядом, и я заметил, как у него дрогнул уголок рта в сдержанной ухмылке.

— Ну ты и жучара, — шепнул он. — Я уж думал, всё, навалится на нас орава аборигенов с саблями, и пиши пропало. А ты… как ты это провернул?

Тут же возник Терехов, в его рту дымилась короткая глиняная трубочка (вот и секрет прокуренных усов).

— Здорово вы его, господин Лютиков! Экспедиции быть!

Я не сразу заметил его протянутую руку и с улыбкой пожал ее. Терехов польщенно пыхнул трубкой и поспешил вслед за караульными, на ходу доставая из нагрудного кармана бумаги.

— У меня всё записано! — строго прикрикнул он на них. — Не вздумайте что-то недодать!

Игорь рассмеялся его преображению.

Я стоял посреди двора, смотрел, как караульные выводят наших верблюдов, как тащат тюки с палатками, и думал, что всё вышло на удивление гладко. Мы не потеряли ни денег, ни крови.

Слишком гладко.

Чуйка тихонько царапалась под ложечкой. Она не орала об опасности, скорее просто шепнула: погоди радоваться, Жоряныч, еще не всё.

И оказалась как всегда права.

Погрузка шла к концу. В наступившем сумраке тут и там зажглись факелы.

Терехов суетился вокруг верблюдов, проверял подпруги, пересчитывал тюки, что-то бормотал себе в прокуренные усы. Ожил, повеселел, окрылился — видать, до последнего не верил, что не то что добро вернем, но и живыми выберемся.

Шишигин наблюдал за сборами с крыльца, вернув себе почти прежний вид — сытый, важный, хозяйский. Изредка косился на меня, и в этих косых взглядах пряталось опасливое почтение, какое дикарь испытывают к грозе: вроде прошла стороной, не зацепила, а всё равно поглядываешь на небо.

И вот, когда последний тюк был приторочен и я уже прикидывал, засветло мы выступим или заночуем под стенами заставы, Шишигин подошел и прочистил горло.

— Барон, — начал он — Постой-ка. Еще одно.

— Слушаю.

— Дам тебе провожатого…

Я нахмурился.

— Погоди брови хмурить, барон. Дорога впереди — сам знаешь какая. Пустошь, лихие люди, твари. Одной силы мало, нужен тот, кто места знает. Дам я тебе провожатого, — повторил он. — Хороший воин и следопыт. Негоже вас одних отпускать. Это без оплаты, от чистого сердца. Уважишь?

Я прищурился. Вот оно, то, о чем шептала чуйка. От чистого сердца, как же. Знаю я это чистое сердце.

Шишигину позарез нужно было сохранить лицо. Отпустить пришлого барона просто так, после того как опозорился перед своими, — значило признать поражение. А вот снарядить экспедицию своим воином, благословить в путь — это уже другое дело. Все увидят, что он порядок такой установил.