Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 56 – Лина Каро

Слова застревают в горле, и перед глазами кадр за кадром начинает прокручиваться наше общее время.

Развлекательный центр, где большой суровый Марк катает Даринку на плечах и тихо, непривычно мягко смеется. Маленькое кафе, где человек-машина с подозрением жует картошку фри, выдает свое «Нормально» и улыбается мне одними глазами. Полумрак палатки и его потемневшие глаза совсем близко. Спортзал, его горячие ладони поверх моих разбитых кулаков и низкий шепот: «Дыши». И та ночь, когда он стер слезу с моей щеки и прижал к себе так, будто я была ему отчаянно необходима

Я закрываю лицо руками. Слезы текут по пальцам, а я даже не пытаюсь их вытереть.

Мама права. Господи, мама права. Я люблю его. Люблю, кажется, с той самой ночи в спортзале, а может, и раньше. Глупо, безнадежно, всем своим израненным сердцем. Люблю этого невозможного, ледяного Марка Рихтера.

А он меня — нет. Он не умеет. И никогда не сломает свои идеальные правила ради уволенной секретарши. Она даже не стал меня удерживать, просто отпустил, потому что то, что мне показалось важным, для ничего ничего не значило.

Мама встает, подходит ко мне и прижимает мою голову к груди. Я утыкаюсь носом в ее теплый пуховый платок и реву в голос.

Мама гладит меня по вздрагивающей спине и шепчет со слезами в голосе:

— Дурочка ты моя… Ксюшенька.

Да, мама. Дурочка. Самая настоящая. Всю жизнь была дурочкой — и с Димой, и с Кристиной, и с Марком Рихтером.

Утро в деревне начинается с тишины. Ни писка будильника, ни вибрации телефона — покой, какого никогда не бывает в городе. Я лежу и смотрю в потолок над старой кроватью: деревянные балки, трещинки, едва заметная паутина в углу. Всё в точности как в детстве, будто и не было этих изнурительных лет в Москве.

Рядом, раскинувшись на половину узкой постели, безмятежно сопит Даринка. Я смотрю на ее личико и думаю: вот оно, всё, что у меня осталось и что по-настоящему имеет значение. Дочка, мама, этот старый дом и покой вокруг. Может, этого и достаточно для счастья — без него, без чужих бизнес-игр и безжалостных правил. Просто мы.

С кухни тянет подзабытым запахом овсяной каши и парного молока, позвякивают чашки — мама уже хлопочет. Я осторожно выбираюсь из-под одеяла, чтобы не разбудить Даринку.

Едва скрипит половица, мама оборачивается и долго, внимательно меня разглядывает, будто проверяет, как я после вчерашней исповеди.

— Садись, — кивает она на табурет. — Каша как раз подопрела.

Мы едим молча, но в этой тишине больше нет ни тяжести, ни неловкости. Так молчат те, кому хорошо вместе.

А потом кухонный покой разбивает резкая трель мобильного. На экране светится номер Димы.

— Кто там еще, Ксюш? — приподнимает бровь мама.

— Дима.

Мама поджимает губы. Я сбрасываю вызов, но телефон тут же звонит снова, и еще раз, и еще, с каким-то маниакальным упрямством. Я слишком хорошо знаю бывшего мужа: он не отстанет, пока не вытрясет то, что ему зачем-то понадобилось.

— Алло, — говорю я как можно холоднее.

— Ксюша… — голос мягкий, вкрадчивый, таким он был очень давно, в самом начале. В груди тут же поднимается глухое раздражение.

— Чего ты хочешь, Дим?

— Ксюш, ну что ты так сразу. Я волновался. Ты уехала, я понятия не имею, где вы. Что с тобой, что с Даринкой?

— Что-то тебя раньше не интересовало, где мы и что с нами. Когда ты выставил нас за дверь.